Будь моими глазами (СИ)

— Чарли, да что с тобой не так?!
— А с тобой?!
Артур никогда в жизни не мог бы себе представит такую ситуацию, в которой он делит любовь всей жизни хоть с кем-то, уж тем более с родным сыном. У него это просто не укладывалось в голове. Вопросов было столько, что вслух ни один не сформулируешь, пока не успокоишься.
Он до сих пор злился на сына даже сильнее, чем стоило за то, что он сделал. Да, в детстве он тоже претендовал на проблемность, но потом перегорел, а затем и вовсе уехал.
В Чарли очень рано проснулась сексуальность. Он не был девственником уже в двенадцать и сначала это ох как пугало. Особенно когда он с еще детской непосредственностью рассказал об этом отцу, еще даже не совсем понимая, что в обществе норма, а что нет. Хотя тогда Артур не стал рушить его странные природные ориентиры, пусть и посоветовал ради безопасности про парней никому не рассказывать. В конце концов, не ему было говорить сыну, что спать с парнями и девчонками сразу — неверно.
Каким-то чудом обучение в Хогвартсе обошлось без беременностей и скандалов, и без меры сексуальный, всеми желанный и возносимый капитан квиддичной команды, трахнув половину факультета, если не всей школы, свалил в Румынию со званием вечного секс-символа.
И теперь этот секс-символ, который всегда добивался любую и любого, кого хотел, стоял пьяным, раздавленным и абсолютно отчаявшимся. Потому что впервые в жизни не получил сполна того, кого хотел до смерти.
— К черту вас обоих. Будьте счастливы! И сдохните в один день!
Аппарировать пьяным равно самоубийству и оставалось только надеяться, что он в целости доберется туда, куда ему было нужно.
Когда Артур со злости захлопнул дверь слишком сильно, Люциус сидел на лестнице и неловко вытянул руки ладонями вперед, будто пытаясь отстраниться.
— Только не бей меня, пожалуйста. Я все объясню.
Он не помнил, сколько раз за жизнь ему в самых разных формах предлагали переспать, сколько дифирамбов пелось его красоте, сколько раз на эту красоту покушались и сколько раз особенно настойчивые поклонники пытались взять его силой. Он не считал все это достойным места в своей памяти, потому что всегда отказывал, всегда отбивался, когда это было нужно. Он согласился лишь один раз в жизни в минуту полного отчаяния. И теперь мог бы плакать, рыдал бы от страха и отчаяния. Он надеялся, что о его времяпровождении в Румынии никто никогда не узнает. Зря. Нужно было отказаться, черт возьми.
И каким же сильным было его удивление, когда вместо ожидаемого удара он получил аккуратные объятия и невесомый поцелуй в висок.
— Артур…
Малфой уткнулся носом ему в грудь как сильно ударившийся головой кот. Задрожал, сжимая слабыми пальцами плюшевого ниффлера. Потерянный и такой хрупкий, что прикасаться страшно.
— Объясни мне, какого черта это было, — как можно спокойнее попросил Уизли, старательно подавляя в себе весь тот огонь, что полыхал в душе огромной адской жаровней.
— Это долгая история и глупая. Мы с тобой тогда опять поругались. Я был в заповеднике, был очень долго, вложил в него кучу денег как предлог, а на деле просто сбежал после всей той обидной чуши, что ты мне наговорил. А там он. Юный, красивый, так на тебя похожий. И… такими влюбленными глазами на меня смотрел… В общем, я совершил огромную ошибку. Я трахался с твоим сыном. Живи с этим как хочешь. Мне жаль.
<<Несколько лет назад, драконоведческий заповедник в Румынии>>
— Впервые вижу человека, с такой скукой смотрящего на драконов, — это не было упреком, скорее искренним недоумением.
— Они просто животные. А животные все прекрасны. Нет смысла восторгаться кем-то отдельно.
— Вам здесь не нравится?
— Мне нигде не нравится.
— Вас обидели?
— А так заметно?
— Даже слишком. Вы как будто прячетесь здесь.
— В этой глуши все прячутся, разве нет?
— Отчасти верно.
— Ты тоже сбежал.
— Мне было от чего. А вот Вам.
— Я похож на того, у которого не бывает проблем?
— Однозначно.
— Жаль. Я живой человек. И мне бывает больно.
 
— Трудно в это поверить.
— Знаю. Я всю жизнь фарфоровая кукла.
— Выпить не хотите?
— Что за благосклонность?
— Здесь другая вселенная. Англия далеко, и все ее дурные правила тоже.
— Я согласен.
*
— Как ты предпочитаешь?
«Нахал!» — пьяно подумалось ему и ухмылку едва удалось подавить.
— Хочешь быть сверху?
— Хочу.
— Будь.
*
Парень очевидно не был девственником и умение трахать до звезд перед глазами ему определенно досталось по наследству. Сколько раз за ночь он умолял его «еще!» и «сильнее!», сколько упомянул Господа всуе, сам не помнил. Это было не «хорошо». Это было «вау». И так от этого горько, что утром хотелось выть. Люциус никогда не думал, что в его жизни случится такой бред сумасшедшего — изменить отцу с его сыном. Это ж надо до такого докатиться.
Каждую ночь было также хорошо, как наутро плохо. Как похмелье, только от секса.
Хорошо, очень хорошо, но где-то на периферии еще чуть адекватного сознания всплывают сравнения. Например, что сын определенно тяжелее и хватка у него сильнее, синяки точно останутся. И что пахнет он совсем иначе. А вот член почти такой же — длинный и толстый. Как после ночи с таким сидеть последующую неделю черт его знает, но оно того стоит.
*
— Прости меня, но эти ночи были одной большой ошибкой. Просто помутнением. Мне не стоило давать тебе надежду.
— Я… я понимаю, — потупил взгляд юноша.
— Ложь.
— Да. Черт возьми, да. Я люблю тебя.
— Прости.
И на следующее утро он уехал. В Англии тошно, в Румынии еще тошнее. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем. Эта рыжая семейка — настоящее проклятие.
*
Мальчишка был настойчивым. Писал. Мало, но дерзко. Пошло настолько, что от самых первых строк в брюках становилось тесно. Признавался в любви. Один раз даже приехал. И трахнул так, что хотелось передумать. Хотелось упасть в этот молодой горячий омут с головой. Только какого-то черта его отец значил намного больше. Не в сексе дело. Совсем не в нем.
<<***>>
— Мне правда жаль. Я не должен был этого делать.
— Неважно, — выдохнул Артур, сдаваясь. Он понятия не имел, как реагировать на все произошедшее, но поводом ругаться, а уж тем более бить любимого человека, как тот по глупости подумал, это точно не было. Если у сына свет клином сошелся, это его проблемы. Не маленький мальчик, как-нибудь смирится. — Для тебя сейчас это что-то значит?
— Нет! — ответ был поспешным и абсолютно жалким. Именно таким — жалким и безвозвратно зависимым Люциус себя и чувствовал. Значило или не значило, уже было неважно. Суть оставалась одна — он слепой, почти без магии и возможности распоряжаться своей жизнью, и возиться с ним согласен один единственный человек во всем мире. И этого человека злить еще сильнее точно не хотелось. Этот тихушник умел гореть целым пожаром, а Малфою, чтобы умереть, сейчас хватило бы и маленькой искры. Он боялся. Потому что блядское «кап-кап-кап» все еще было где-то рядом на периферии сознания. Остаться с этими отголосками проклятья наедине равно смерти. А умирать, не смотря на слишком уж изменившуюся жизнь, совсем не хотелось. — И не значило. Я твой. Абсолютно и всецело.
— Тогда сделаем вид, что этого не было.
— А твой сын?..
— Мои дети и без этого меня возненавидят, когда я потребую развода.
— Если тебя это успокоит, мой сын тоже от меня совсем не в восторге…
Лисенок, долго смотря на своих друзей, решил, что он лучше плюшевого ниффлера, и забрался к Артуру на колени, носом выталкивая игрушку из рук Люциуса, чтобы занять ее место. Это копошение отвлекало, окончательно развеивая злость и отчаяние.
Они вдвоем гладили довольное вниманием животное, касаясь друг друга пальцами, и оба понимали, что сидят на лестнице в четвертом часу ночи и что шевелиться совсем не хочется.
— Нам нужно было пожениться, — тихо сказал Артур, подняв упавшего на ступеньку ниже ниффлера. — И не играть во всю эту чушь.