Дневник шпиона

Обещанная Долгоруким дача оказалась большим домом причудливой архитектуры. Скорее всего, архитектор полагал, что сооружает здание в мавританском стиле. Мы вошли в парадную дверь, которая болталась на одной петле. Внутри паркетные полы были выворочены и мебель отсутствовала. По дубовой лестнице мы поднялись во второй этаж, Долгорукий вел меня в бильярдную, где, по его словам, диваны были вделаны в пол и этим застрахованы от похищения.
В бильярдную трудно было войти, потому что бильярд, который, вероятно, хотели вытащить, застрял в дверях и не двигался ни вперед, ни назад. Мы подлезли под его доску и оказались в комнате с большим окном. Диваны, вделанные в пол, действительно остались на месте. Но материя с них была сорвана и пружины вырваны. Долгорукий подмел пол березовым веником. В углу он нашел бильярдный шар и спрятал его в мешок.
Еще на станции мы купили бутылку самогонки и десяток крутых яиц. Мы выпили по стакану самодельной русской водки, похожей вкусом на виски "Белая лошадь". Долгорукий быстро опьянел и стал мне рассказывать про своего тестя, который был богатым человеком, но во время революции умер в помойной яме, отыскивая себе пищу. Потом мы разостлали свои шинели на диванах и легли спать.
СЫПНЯК
Ночью Долгорукий вскочил и запел русскую песню, которая начиналась так:
 
 
В вашем доме, как сны золотые,
 
Мои юные годы прошли…
 
 
Я зажег спинку и увидел, что он стоит на коленях. Он протягивал руки вперед и шептал:
— Женя, согласитесь стать моей женой. Я брошу пить, клянусь богом.
Я закричал, чтобы он не мешал мне спать. Он приложил руку ко лбу и сказал по-военному:
— Слушаюсь!
Но и после этого пел и плакал.
Я проснулся в шесть часов утра с головной болью. Долгорукий спал, разметавшись. Все попытки разбудить его ни к чему не привели. Я знал, что у него в сумке есть термометр, один из тех, которые он увез когда-то от большевиков. Я отыскал термометр и поставил ему подмышку. Термометр показал 40. Мне стало ясно, что князь заболел сыпняком.
Я не знал, что мне делать. Его крики и пение могли привлечь прохожих, и он в бреду мог бы проболтаться о наших намерениях. Я хотел отравить его, впрыснув яд в руку. Но у меня была только одна ампула яда, и она могла мне пригодиться. В конце концов я решил идти в Москву и оттуда, если окажется возможным, прислать помощь.
Я приколол к стене записку: "Антропов, иду в Москву за врачом". Потом выпорол деньги из одежды Долгорукого и полез под бильярд. Я хотел как можно скорее добраться до Москвы, так как у меня тоже болела голова, и я подозревал, что тиф начинается и у меня.
Когда я вышел на дорогу, мне сделалось дурно. Тело покрылось потом, и я принужден был сесть. Огромным усилием воли я заставил себя подняться и пройти милю. Но тут я упал и уже не мог встать на ноги.
Большой черный автомобиль с одним шофером медленно катил по дороге. Я махнул рукой, собрал все силы и закричал:
— Стой!
— Не по карману, — ответил шофер.
— Отдам башмаки, — крикнул я, чувствуя, что обещать больше — опасно.
Шофер осадил машину.
— Показывай подошвы, — сказал он грубо.
Я был уже не в турецких сапогах, а в английских, военного образца. Они имели довольно приличный вид, только зашнурованы были веревками. Шофер спросил подозрительно:
— Почему отдаешь?
— Жмут.
— Снимай и садись…
Я передал шоферу башмаки и еле влез в машину. Первый раз в жизни мне пришлось ступить разутыми ногами на дорогу. Мы поехали.
У меня в Москве было два места, куда я мог явиться. По нашим заданиям работали там инженер Д. и Маргарита Г., не знавшие друг друга. Еще в Лондоне я был предупрежден, что оба агента подают слабые признаки жизни. Были ли они запуганы Чекой, или связь плохо работала, я не знал. Но наш финляндский резидент постоянно жаловался, что Москва спит. К одному из этих агентов я и решил нагрянуть, хотя, конечно, это было рискованно и не предусмотрено правилами.
 
С огромным трудом я вспомнил адрес инженера Д. и сказал его шоферу. Автомобиль остановился у большого дома на Покровке, но я вошел в ворота не прежде, чем шофер отъехал. На большом дворе, залитом асфальтом, группа ребятишек играла в медные патроны. Они расставляли их рядком и сшибали камнями. Я подошел к детям и тихо спросил:
— Живет ли здесь в доме инженер Д.?
— Нет, — ответили ребята хором.
— Где же он?
— Расстрелян, — отвечали ребята.
Надо было как можно скорей выбираться. С ужасам я подумал, что Маргариты Г. тоже, может быть, уже не существует. Тогда, значит, мне придется умереть на улице.
Я не мог нанять какой-либо экипаж, так как ничего подобного в городе не было. Трамваи тоже не ходили. Я шел вперед только потому, что с одного бока меня поддерживала стена. Но долго передвигать ногами я не мог.
Наконец, меня осенила мысль: нанять человека, который донес бы меня до Маргариты. У фонаря я увидел бородатого крестьянина, высокого роста: он стоял с протянутой рукой. Я подошел к нему и спросил:
— Хочешь заработать миллиард?
— Проходи, — сказал он угрюмо. — С ума сошел…
Я объяснил ему, что только что выписался из больницы и не могу сам добраться до Никитского бульвара, куда лежит мой путь. Тут же дал ему несколько ассигнаций и пообещал еще. Он взял меня под руку и повел. Но я отказался следовать за ним и потребовал, чтобы он нёс меня. Он согласился, но попросил прибавить еще миллиард. Я обещал, влез к нему на спину и сейчас же потерял сознание.
Крестьянин осторожно нёс меня через город. Несколько раз я приходил в себя и с удовольствием замечал, что на наше шествие никто не обращает внимания. Несколько раз он опускал меня на землю и говорил:
— Тяжел ты очень. Что у тебя — кости железные, что ли?
Конечно, у меня были железные кости и нервы. Иначе, вероятно, я не добрался бы до Маргариты Г.
Наконец, он положил меня перед подъездом ее дома. Я отпустил его, вознаградив целой пачкой бумажек без счета. Десять минут я полз по лестнице на третий этаж. Здесь у меня осталось сил только на то, чтобы нажать звонок. Дверь открыла упитанная чернобровая дама, с короткими волосами. Увидев меня, она сказала презрительно:
— Не смеешь звонить. Убирайся!
И хотела захлопнуть дверь. Я собрал все силы и, уцепившись за автоматический замок, сказал:
— Мне нужна Маргарита Г.
Конечно, я сказал это только потому, что чувствовал, что передо мной стоит сама Маргарита.
— Это я, — ответила дама. — Что вам угодно?
Я ничего не ответил и упал на порог без чувств. Пришел я в себя на диване в хорошей комнате. Около меня хлопотала Маргарита: давала мне нюхать соль и поила вином. Увидев, что я открыл глаза, она спросила:
— Ради бога, в чем дело? Я ничего не понимаю.
— Я из Лондона, у меня тиф, — ответил я по-английски.
— Можете больше ничего не говорить…
Она принялась быстро раздевать меня, и во время этой процедуры я закрывал и открывал глаза несколько раз. Когда закрывал, то забывал все. Когда открывал, то ко мне возвращалась память, и я чувствовал, что надо сказать о Долгоруком, прежде чем окончательно впасть в забытье. Но я не находил слов. Вдруг Маргарита потрясла меня за плечо и спросила:
— Я хочу сжечь вашу одежду. Можно?
— Нет. Там деньги. Еще надо спасти Долгорукого. Послать мотор в Люблино, как можно скорее. Иначе его съедят страусы.
— Бред! — сказала Маргарита и махнула рукой.
Я больше всего боялся, что мои слова о Долгоруком она примет за бред. Мне очень хотелось удержаться от слова "страусы", но я не мог этого сделать. Надо было поправиться. Я собрал все силы и сказал:
— Страусы были бред. Но вот что не бред: Долгорукий, мой помощник, лежит в тифу на станции Люблино. Большая дача в мавританском стиле, второй этаж. Надо его привезти в Москву и вылечить. Потом распорите воротник моей шинели, там деньги.