Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
— Но ведь Миллер на Колу смог эвакуироваться и даже там укрепился. А сейчас мы отступаем в более нормальной ситуации, чем было. По крайней мере, наша дивизия. Так что…
— Ты меня не ободряй, я не паникую. Так что говори честно, не темни! Ты мне друг, зачем лгать?! — отрезал Михаил Александрович и требовательно посмотрел на Фомина. Тот закряхтел, тряхнул головой и посмотрел прямо в глаза, голос стал четким и холодным, как у немилосердного судьи, читающего смертный приговор висельнику.
— Революция похожа на приливную волну, а наши старания лишь пара дополнительных лопат гравия на песчаную дамбу. Размоет и унесет, не остановится. Я предупреждал адмирала Колчака несколько раз, а что толку? Старые генералы не понимают сути гражданской войны, все их планы хуже песчаных замков. А молодые не имеют опыта и знаний, ни дара предвидеть, даже те, кому дали возможность оказаться наверху.
— Не всем же знать будущее, это только тебе известно да Шмайсеру моментами, ибо он только читал о гражданской войне, но ее не видел.
— Да, это так. Я просил Колчака не начинать сентябрьскую операцию на Тоболе, доказывал, что она обескровит остатки армий. Он же, как азартный игрок, поставил на карту все, полностью оголив тылы. И вышло то, что и было, наступили на грабли второй раз. Дорогу заняли чехи, золотой запас уже в их руках, армия отступает в беспорядке, разгулявшиеся партизаны господствуют от Енисея до Байкала. Ты прав — это катастрофа!
Собеседники мрачно переглянулись и закурили по еще одной папиросе, хотя табак был на вес золота и его приходилось беречь. Фомин заговорил снова, безжалостно цедя слова.
— Наше влияние, все мои действия лишь сдвинули на пару дней те или иные события, но отменить их итог оказалось не под силу. Видно, есть какие-то законы, по которым движется история, и они неумолимы. Теперь остается только Забайкалье — может, там нам удастся закрепиться.
— Ты имеешь в виду ДВР, о которой мне рассказывал?
— Да, это наш последний шанс. Приморье в истории само пожелало императора, но было поздно. У нас есть полтора года — красных нельзя пускать в Забайкалье!
— Что ты хочешь сделать?
— У нас надежная дивизия — ее хватит для штурма Иркутска.
— А чехи?
— Мы их должны взять за горло, чтоб они не вмешались. И отнять золото, без него не удержимся.
— И как это сделать?
— Часть сил, с батальон, отправим на Култук по тракту. Там разоружаем охрану и минируем один туннель. И если чехи дернутся — рвем его к чертовой матери. А сами уничтожаем все суда в Лиственничном, переходим через Байкал и занимаем оборону по побережью. Не думаю, что до этого дойдет, — чехи не самоубийцы пешком топать, ведь награбленное не увезешь.
— Так, — задумчиво протянул император и почесал пальцем переносицу. — Так вот почему ты на санях полсотни пудов тола везти приказал. Рванет так же, как в Ачинске…
— Так точно! Надеюсь, что этот аргумент подействует на чехов. И опять же! Взрыв в Ачинске произошел на день позже, но произошел ведь! Изменение не существенное, но оно есть. Так и в Иркутске может чуть иначе пойдет, ведь тогда в прошлом, вернее будущем, не решились на его штурм…
— Дойти до него нужно вначале, нам пока топать и топать. — Император прилег на кровать. — Туши свет, Сеня, надо поспать. Полночь скоро, а мы перед рассветом выступаем…
Назарово
(1 января 1920 года)
— Вставай же, Семен! Но только тихо-тихо. Есть очень важные новости. — Голос Шмайсера достучался до разума Фомина, а крепкая рука немца растормошила размякшего во сне офицера.
— Что случилось…
Договорить Фомин не успел — жесткая ладонь прикрыла ему рот. А немец склонился и стал шептать на ухо.
— Есть телеграф из Красноярска. Передано, что восстание Политцентра в Иркутске жестоко подавлено прибывшими из Забайкалья бронепоездами и войсками полковника Арчегова. Досталось и чехам — их корпус подписал соглашение с Сибирским правительством Вологодского…
— Что?!!!
— Не ори! Людям еще спать и спать! — прошипел Шмайсер.
— Этого быть не может! Чистейшей воды дезинформация! — Фомин машинально глянул на часы — половина четвертого, он спал ровно четыре часа.
— Я тоже так думал, но проверить надо?! Вот и поляки из Ачинска умотали, так что буксы на вагонах горели. Записи свои подзабыли. Хоть на польском, но читаемо, благо переводчики есть.
— Как ты их раздобыл?
— А мои егеря на что? Взвод конных на станцию и в город днем отправил, информацию собрать, а они у меня толковые и способные. Сам выпестовал! — с откровенной гордостью прошептал Шмайсер.
— Царя разбудишь! — прошипел Фомин и задумался — новости шокировали. А Шмайсер принялся шептать прямо в ухо:
— А знаешь, друже, как эта Сибирская армия еще именуется?
— Нет. А как?
— Императорской. И вернулись там к чинопроизводству до марта семнадцатого. Вот так-то! Наш «фон» Бимман со мной согласен — он тут по своей линии всех подряд шерстит.
— Ни хрена себе, попил водички, — потрясенно сказал Фомин. Он окончательно проснулся и знал, что уже не уснет. Новости ошарашили кипятком. Капитан к фантазиям не склонен — он уже год негласно занимал должность начальника разведки дивизии и ни в чем подобном уличен не был. И главное, что Бимман, то есть полковник Георгий Николаевич Юрьев, тоже чистокровный немец, взявший фамилию жены в пятнадцатом году на волне германофобии, от которой Петербург Петроградом стал, с ним был в том согласен.
Это сразу заставляло задуматься — бывший помощник полицмейстера, а сейчас начальник Шмайсера по разведке, контрразведке и прочим «грязным» делам был расчетлив и к «пустышкам» совершенно равнодушен. Даже в отступлении, где бы ижевцы не проходили, он занимался вербовкой агентуры, оставляя ее на будущее.
— Надо Мики разбудить…
— Да не спит он, — чуть слышно хихикнул Шмайсер, — сразу проснулся и теперь подслушивает нас.
— Я не подслушиваю, а осведомляюсь, — тихо произнес Михаил Александрович и присел на кровати. Спросил нарочито равнодушно:
— Так что нам делать, барон?
— Первым делом надо разбудить денщика, принести горячей воды и наточить бритву…
— Это зачем? — дружно выдохнули «Михайлов» и Фомин, воззрившись на немца так, словно тот спятил.
— Побрить тебя, ваше величество. Пора настала в царственный вид приводить, мундир сменить, а золотые погоны генерал-лейтенанта я тебе давно раздобыл, даже две пары. И униформу соответствующую, не босяком же русскому царю ходить.
— С чего ты решил? Ты же раньше настрого запрещал мне бриться!
— Сменилась ситуация, появились новые для нас вводные. В Красноярск вошли минусинские партизаны, коих поднимают на восстание этими листовками. Прочти, государь, очень интересно, прямо захватывающе.
Михаил Александрович взял в руки листок бумаги, который ему сунул Шмайсер, зажег свечку и принялся читать, беззвучно шевеля губами. Потихоньку его лицо вытянулось в гримасе бескрайнего удивления.
— Как это понимать прикажете? «За царя и советскую власть»?! Меня признали Троцкий и Ленин, и лишь Колчак упрямится?! Что это за чушь?!
— За этой, как ты сказал, чушью стоят двадцать тысяч штыков — сила нехилая, а по местным меркам мощь неимоверная. Пора большевикам своей демагогии отведать, пусть она как бумеранг к ним вернется.
— Ты хочешь…
Фомин недоговорил, задохнулся словами. Ну и Шмайсер, ну и сукин сын. Предложение был восхитительным, но в нем имелся только один недостаток. Один, но решающий.
— А если это не более чем слухи? И в Иркутске господствует Политцентр, а не это новоявленное Сибирское правительство? — Михаил Александрович тоже уяснил, где слабое звено.
— Тогда будем прорываться с боем. А красных «тепло» встретят одураченные ими крестьяне.
— Нужно тебе срочно легализоваться, Мики. Сейчас каждый час дорог! — На помощь Шмайсеру пришел Фомин. — Под твое начало все встанут с охотой, у отчаявшихся людей сразу появится надежда. Грех не воспользоваться моментом, а это хороший шанс. И Ачинск брать — он ключ ко всему.