Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)

— Совершенно верно, Константин Иванович, — подполковник смотрел удивленно, — хотя несколько… своеобразно изложено, но суть вы передали абсолютно верно. Хотелось бы знать, откуда вы знаете…
— А вы обстановку в вагоне посмотрите, Иван Петрович!
Подполковник внимательно осмотрелся, недоуменно пожал плечами и осторожно произнес:
— Обстановка как обстановка, так все чехи едут.
— Иван Петрович, вы, извините, но за деревьями леса не увидали. Это же типичные гопники, наезд сделали, прибарахлились и домой когти рвут. А тут их за руку поймали. Вот базар по понятиям и начинается — а ты кто такой?! А как в рыло получают, так сразу обороты снижают. А если разборкой серьезной запахнет или судом Линча, то паиньками становятся. Вы думали, что с офицером говорили, ан нет. С вами один из гопников базарил, рангом чуть повыше в своей кодле, ибо офицерам побольше барахла приходится.
— Боюсь даже представить, какие жизненные коллизии вы видели, если можете таким выразительным словом разговаривать. В Генеральном штабе этому нас не учили.
— К сожалению, в Генштабе многому полезному не учат. Набить голову информацией еще не значит стать настоящим командиром, умеющим, волевым. Куропаткин и прочие «моменты» ну очень знающие были, но ничего не умеющие, — Константин сразу же взъелся, ведь Степанов как бы сказал: мы, генштабисты, белая кость, а вы, без серебряного орла в венке, академического знака, дерьмо на палочке.
— Посмотрите, Иван Петрович, на войну с германцами — сплошь и рядом фронтами и армиями генштабисты командовали, и многие очень жидко обгаживались. Генштаб дает рывок для карьеры, но что взять с генерала, если тот только ротой для ценза командовал. И много ли стоит та армия, где офицер не справляется с ротой, а ему дают дивизию. И такие гробят солдат, гробят. Как угробили русскую армию, так в этом году угробили Сибирскую.
— Константин Иванович, — умоляюще сказал Степанов, — вы меня не так поняли…
— Чтобы стать настоящим генералом, надо не только академические кущи пройти, надо в строю постоянно вариться, солдата и офицера как облупленных знать, и все ступени прошагать — от взводного до дивизионного. Вот вы на меня смотрите — ротмистр на генеральскую должность влез, а понять не можете, что эту должность мне не по знакомству или списку старшинства подарили, я ее сам создал, своими руками, кровью своих солдат, что за мной пошли. И я своих солдат не отдам никому, я с ними до конца буду. Ибо любой нынешний генерал, что старый, что колчаковской «выпечки», их просто угробит. А нам сейчас хороших солдат терять нельзя. Нет у нас их, и взять негде. Их воспитывать приходится. Вот почему я ни одного штабиста к командованию пока не допущу — ибо вас всех самих готовить надо, долго, кропотливо. Выбить из головы эти пресловутые — «первая колонна марширует», «действия противника нами не предусмотрены», «бабы еще нарожают, а за лошадей золотом плачено»!
Ермаков вытер платком пот со лба, чуть дрожащей рукой взял папиросу, закурил. И вспомнил, отчего так вспылил. В 1992 году, когда Союз уже как полгода развалился, он, тогда еще молодой майор, окончил общевойсковую военную академию имени Фрунзе. Должность начальника штаба бригады скоро превратилась в каторгу — на ней нужно было не подразделения к реальной войне готовить, а деятельность командира вкупе с начтылом прикрывать, что активно взялись за «прихватизацию». Выступил супротив — ну и что?! Генералы с ними-то в доле. Вот и вышибли сразу пинком на периферию батальоном командовать, в родной десант возвратили…
— Прошу прощения, погорячился, — чуть пробурчал ротмистр, Степанов-то в чем виноват…
— Да нет, это я многое просто не понимал, — подполковник не стал вставать в позицию, заглушил в себе недовольство.
— Вы какие книги по военному делу читали за последний год? — Неожиданный вопрос Ермакова застал подполковника врасплох. Он надолго задумался, наконец, удивленно произнес:
— Уставы листал, было дело. Но больше ничего не читал.
— А хорошо выпивали сколько раз? Только честно.
 
— Раз двадцать, может, чуть больше. На фронте сильно не выпьешь, дел много, — после долгого раздумья ответил начальник штаба.
— А хотя бы обычную гимнастику по утрам делаете?
— С училища не делал, — тут же ответил Степанов и попросил, — но видел, что вы творить можете. И потому прошу хоть чему-то научить.
— Научу, только вначале вам нужно форму быстрее набрать, а потому каждое утро и вечер по десять минут выкраивать на обливание, закалка нужна, собственно разминка, можно бег, и интенсивная тренировка. Видели, как я делаю? Вот и хорошо — прямо сегодня и приступайте. Пример другим подадите хороший, и к годам выправка будет молодецкая. А то ходят с отвисшими брюхами, кобылы жеребые намного грациозней. Так и подмывает таким вопрос задать — как же ты можешь приказывать кому-то, если со своим телом и слабоволием справиться не можешь.
— Согласен с вами. Особенно когда вы говорите, что каждый офицер и солдат должен знать хотя бы азы рукопашного боя.
— Я позанимаюсь с вами, а пока идите, поспите пару часиков, вам свежая голова потребуется.
— Хорошо, — покладисто сказал Степанов, но не удержался и спросил, глядя на толстую рукопись на столе, — а это что такое?
— Рекомендации по планированию и проведению войсковой разведки и диверсионных мероприятий. Там же есть наставление по рукопашному бою, оно в самом низу. Три дня беспрерывно писал, урывками. И годы отдал на осмысление, — Ермаков не лгал, все эти дни трудился как в лихорадке, ибо данная деятельность сейчас находилась на примитивном уровне. И он с первого же дня решил исправить положение в лучшую сторону, благо был и большой практический опыт, и теоретическая база изрядная. Академия и спеццентры пользу огромную приносить могут.
— Разрешите посмотреть, — и Иван Петрович вцепился в рукопись, словно клещ, и на добрый час выпал из жизни полностью. Не отреагировал он и на приход Акима с завтраком, от чая небрежно отмахнулся и все читал и читал, переворачивая листы…
А прочитав, Степанов блаженно улыбнулся, будто прозрел неведомую никому истину, отодвинул рукопись и заявил, что данные наставления нужно немедленно размножить в штабе. Бережно взял папку с бумагами, прижав крепко ее к груди, словно боялся, что Арчегов отнимет, и, получив разрешение от ротмистра, тут же вышел из вагона.
Константин грустно улыбнулся, сообразив, что теперь Иван Петрович спать не будет, а уставший начальник штаба ему был не нужен…
Слюдянка
Николай Георгиевич легко поднялся с лавки и посмотрел в оттаявшее окно. Перед вагоном раскинулся очищенный перрон, а груды снега, похожие на две приличные горки, возвышались по углам вокзального здания. Привел людей в порядок этот зловредный ротмистр, что «вашим превосходительством» ныне именуется.
Но нужно было отдать его настойчивости, заботливости и жестокости должное — впервые с семнадцатого года на станциях Кругобайкальской дороги за считаные дни навели относительный порядок и чистоту. Исчезла даже набившая глаза шелуха от кедровых орехов, которая заменяла в Сибири привычные для российского обывателя семечки. Ностальгия охватила капитана второго ранга — будто вернулся в приснопамятный 1912 год, когда он ездил с женой в отпуск и не обращал внимания на станции и их служителей, а теперь все это разом бросилось в глаза. Не хватало только станционных жандармов, что стояли до революции на платформах. Усатые, рослые, уверенные в себе, с металлическими бляхами на груди…
До прибытия полковника Морроу оставалось полчаса, но сейчас Фомин напряженно размышлял не о предстоящем разговоре с американцем. Все последние часы моряк провел в беседах с офицерами бронепоездов, с членами их команд, с некоторыми станционными служителями. Вначале ему просто показалось, но после долгих разговоров догадка переросла в полную уверенность — именно на этой станции в ночь на 24 декабря ротмистр Арчегов стал совершенно другим человеком. Да, да — в перерождение людей Фомин раньше не верил, но тут такое…