Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
Указания Фомина были обращены к пожилому, перешагнувшему за сорокалетний рубеж генералу, с алыми сибирскими лампасами. Тот поднялся со стула и после короткой паузы ответил:
— Разъезды уже посланы. Сейчас готовы два полка 1-й Сибирской бригады. Остальные полки на переформировании, нужно время.
— Сколько сабель? Есть артиллерия?
— Свыше тысячи шашек, полки в четыре сотни, вместо шести. Их я расформировал для укомплектования по полному штату. Имеются четыре орудия, но к ним только десяток снарядов.
— Как же вы довезли пушки? — искренне удивился Фомин. Он считал, что, кроме ижевцев, никто орудия не вывез. Отступавшие части предпочитали бросать артиллерию на дороге, она только замедляла поспешный отход.
— Благодаря казачьей привычке не бросать свое добро, — усмехнулся командующий Сибирской казачьей группой генерал-майор Волков.
— Когда закончите переформирование? На что можно надеяться?
— К вечеру будет готов третий полк первой бригады, к утру и вся вторая бригада. В каждой будет по три полка четырехсотенного состава, или полторы тысячи шашек. Придам по особой сотне для разведки, конвойной полусотне и по одному артвзводу, только бы снаряды нам дали. Еще в строю около четырех тысяч казаков старших возрастов, полки на совершенно заморенных конях. Кроме того, мною выделены конвои для войскового правительства и команды при обозах. Имеется еще атаманская сотня из строевых казаков, служивших в лейб-гвардии сводно-казачьем полку.
Генерал поднял взгляд на Михаила Александровича, но тут же отвел. Тот правильно понял немой вопрос и произнес:
— Атаманскую сотню перевести в мой конвой. Подберите еще одну сотню из казаков старших возрастов, служивших в гвардии.
— Есть, ваше величество. — Генерал отпустил «императорскую» приставку, на чем настоял Михаил Александрович утром. Щепетильность проявил — вопрос ведь не решен, да и обращение стало более удобным и простым.
— Снаряды получите, поляки передали пятьсот штук. И два трофейных орудия для оренбургской бригады генерала Мамаева. Ее нужно усилить сибирскими казаками до штатов. Упряжки и артиллеристы есть?
— Имеются, ваше величество!
— Ваши три бригады сводятся в казачий корпус. Из безлошадных казаков сформируйте пластунские батальоны, по одному на каждую бригаду. Посадите всех на сани. Пулеметы получите из трофеев. И помните — к утру ваш казачий корпус должен быть полностью готов.
— Так точно, ваше величество! Разрешите идти?!
— Вчера у вас был неважный вид. Вы не больны, часом?
— Никак нет, ваше величество! — Казачий генерал покраснел, как мальчишка. Еще бы — на первом совещании от него разило перегаром за версту. Но теперь вряд ли он возьмет в руки стакан…
— Идите, Вячеслав Иванович. — Отослав генерала, Михаил Александрович повернулся к Фомину.
— Как вы планируете одолеть бригаду Грязнова?
— Генерал Молчанов прикрывает Ачинск воткинцами, сам с ижевцами и барнаульцами сейчас выдвигается на север к Красновскому. Грязнов не может не понимать, что отсечен от своих. А потому будет прорываться назад. Там и состоится бой. Силы примерно равные, но у ижевцев конница и артиллерия. С фланга красных подожмут поляки — там два батальона первого полка и уланский дивизион.
— Он может отступить или прорваться в другом месте?
— Нет, только на переселенческий Большой Улуйский участок. И попытаться пройти северо-западнее через Бычков. Это катастрофическая потеря времени — сзади насядут казаки Волкова. Так ведь, Сергей Николаевич?
— Так! — согласился Войцеховский и ткнул карандашом в карту. — Если они потеряют эту ночь, то завтра к полудню мы их зажмем здесь. Но удержат ли воткинцы другую бригаду?
— Должны! — уверенно ответил Фомин. — Надо рискнуть. Это наш единственный шанс окончательно разгромить 30-ю дивизию, пока красные подставились. Если используем его, то появится возможность нанести удар по 35-й дивизии. И без помех атаковать Красноярск. Если нет — то мы попадем в клещи, и хуже того, оказываемся между молотом и наковальней…
Кемчуг
— Без царя в голове и то жить нельзя, а тут воевать?! Ну, ничо, «ижи» краснюков под Ачинском побили, а мы их в Красноярске побьем. С царем-то Михайло Александровичем все перемогем!
— Тока бы свои вовремя добрались, от Иркутска дорога не ближняя! Целая императорская армия нас выручать идет!
— А мы им подсобим малехо. Покажем сучьим детям, как перевороты затевать. Враз укорот сделаем…
— Секим башка будем!
Начальник 4-й Уфимской стрелковой генерала Корнилова дивизии, моложавый, не достигший еще сорока лет, генерал-майор Павел Петров непроизвольно улыбнулся, слушая солдатские разговоры и пересуды. Прошло всего двенадцать часов, и он не узнавал своих солдат. Апатия и уныние, терзавшие дивизию вот уже почти два месяца, после злосчастной сдачи Омска, исчезли почти совершенно. Ведь таковы люди — они верят в свою счастливую судьбу, даже отъявленные циники. И надеются на чудо. И не зря…
Поток счастливых новостей, невероятных в их безнадежном положении, пробудил в стрелках угасший и замороженный декабрьской вьюгой боевой дух. И вместо бездонной пропасти сна на ночлеге, у костров снова зазвучал веселый смех. Да и сам генерал, чего греха таить, разуверился в счастливом исходе — поражения давили душу, и только одна мысль терзала ее — добраться бы до Забайкалья живым да людей вывести…
Вскоре предстояло драться, но солдаты были готовы к этому. И желали боя. Но мало в строю бойцов, способных держать винтовки в руках, — тиф косил беспощадно. Уфимская дивизия была не только одна из самых лучших в белой армии, но и самой укомплектованной. Превосходный людской материал, добрую половину которого составляли неграмотные и дремучие башкиры с татарами (а потому на них практически не действовали «сладкие» напевы большевистской пропаганды), напоминал первые дни великой войны, и тот порыв, с которым шли в бой «за веру, царя и отечество».
Сейчас этот девиз возродился заново, словно Феникс из клубов дыма, пламени и пепла, дух поднялся почти до жертвенного порыва, но оставшихся в строю солдат насчитывалось чуть больше трех тысяч — пятая часть от того, что имелось раньше. Да еще столько же сидело на облучках обозных саней или металось в бреду на тех же повозках рядом с такими же несчастными.
Генералу отвели больше суток на переформирование, немыслимо короткий срок, но Павел Петрович делал все возможное и невозможное. Три полка дивизии — Уфимский, Михайловский и Татарский — были сведены в батальоны. Пусть не в четыре роты, как полагалось по штату, а в три, но это были полнокровные подразделения, в две сотни штыков. Совсем как в августе четырнадцатого, когда он в последний раз видел такие многолюдные и сильные роты. Да еще с приданной каждому батальону пулеметной командой из шести «кольтов» или «виккерсов», что вместе с ящиками патронов были получены из польских эшелонов. Щедрые паны передали и две трехдюймовки с полусотней снарядов на ствол — артиллеристы с радостью приняли подарок, ведь свои пушки дивизия бросила в поспешном отступлении.
Четвертый полк дивизии, 14-й или «второй» Уфимский, передав здоровых солдат в действующие части, стал запасным батальоном. Генерал приказал направлять туда всех обозников других частей, что прибились к уфимцам, и своих немощных или слабосильных солдат. Таких набралось свыше тысячи двухсот человек, и батальон был оставлен на охране обоза. Из него Петров планировал выдергивать запасных на восполнение потерь, ведь переформированной бригаде предстояло идти на штурм Красноярска.
Вместе с уфимцами в атаку должна была пойти и 8-я Камская стрелковая адмирала Колчака бригада генерала Пучкова, свернутая таким же образом из дивизии и пополненная из расформированных частей. Даже пулеметы и пушки передавались поляками в той же пропорции, да и камцы с уфимцами были словно братья-близнецы (добрая половина «соседей» также состояла из башкир и татар).
Лишь одно обстоятельство несколько беспокоило, даже чуточку напрягало. К ночи бригаде предстояло выступать, и она пойдет вперед, на Красноярск, вот только вести разведку почти нечем — конные взводы при батальонах едва насчитывали три десятка всадников…