Ангелочек. Дыхание утренней зари
– Этого могло бы и не случиться, – проговорил Пенсон. – Если бы вы не спускали с нее глаз, она бы родила и отдала свое дитя в приют!
– Я все время спрашиваю себя, почему многие так спокойно относятся к идее оставить новорожденного в приюте? А ведь этой крошке, мальчику или девочке, предстоит расти без семьи и, очень часто, без любви. Случается, сироты становятся игрушками в руках взрослых, если не работают до седьмого пота в шахтах и не умирают от голода и холода на высокогорных пастбищах, где живут годами в одиночестве, наедине со своими страхами. Но разве это важно? Главное – они живы и могут страдать!
Дрожа от возмущения, Луиджи умолк. Альфред Пенсон озадаченно уставился на свой ножичек для разрезания бумаги.
– В том, что вы говорите, есть смысл, – пробормотал он после паузы. – Я никогда не смотрел на проблему с такой точки зрения. Скажите, по вашему мнению, сможем ли мы разыскать отца девицы Розы Бисерье? Если он признается в совершенных преступлениях, это смягчит присяжных, которым предстоит судить его дочь.
– Наш адвокат полагает, что это нужно сделать. Но уже в те времена, когда умерла Валентина, сестра Розетты, состояние его здоровья было ужасным. Это была развалина, а не человек. Жандармы из Сен-Жирона так и не нашли его, поскольку, если бы это произошло, они уведомили бы об этом мою супругу.
Судья встал и подошел к окну. Тут он увидел Леонору, сидящую на каменной скамье в тени платана. Его сердце забилось, словно у влюбленного подростка.
– Когда состоится суд? – спросил Луиджи. – Нужно оформить разрешение посещать подсудимых для мэтра Ривьера, адвоката защиты.
– Полагаю, недели через две. Мэтру Ривьеру достаточно явиться в канцелярию, и он получит такое разрешение.
– Отлично! Но я хотел сказать вам еще кое-что, господин судья, как мужчина мужчине, – проговорил Луиджи сухо. – Вы исполняете свой долг, да, но отправлять Розетту в Кайенну, где она станет супругой каторжника, – это слишком! Я спрашиваю себя, есть ли в этом решении хоть намек на справедливость? Разве мало ей пришлось страдать? По моему разумению, вы попросту передаете ее в руки другому насильнику с правом делать с ней все, что ему захочется!
– Я пересмотрел свое решение относительно Розы Бисерье по настоятельной просьбе мадам Леоноры Лезаж. Вы свободны, господин де Беснак!
Луиджи вышел из кабинета. На улице свежий ветерок вернул ему бодрость. Истинная цель этого посещения и странной беседы с судьей была ему непонятна. В конце концов он решил для себя, что мсье Пенсоном, скорее всего, руководило любопытство. «Хотел посмотреть на мужа повитухи Лубе. К черту всех этих судей! Дядюшка Жан прав: почему бы не привести в исполнение наш план и не уехать за границу? Здесь Анжелина все равно не сможет практиковать, а это для нее – самое страшное наказание!»
Занятый своими мыслями, он прошел мимо Леоноры, даже не заметив ее. Она окликнула его тихо и робко:
– Мсье де Беснак!
– Мадам? Или мадемуазель? – удивленно отозвался он, поскольку прежде ее не встречал.
Что касается Леоноры, она видела Луиджи дважды – осенью возле собора, незадолго до их с Анжелиной свадьбы, а второй раз на улице в Сен-Жироне, и оба раза издалека.
– Я – Леонора, жена Гильема, – представилась она. – Не смотрите на меня так, я сделала все, что было в моих силах, чтобы смягчить судью Пенсона!
– Вы говорите о Розетте? Да, я только что об этом узнал. Но у меня мало времени, и я не имею ни малейшего желания с вами разговаривать. Вы причинили столько вреда Анжелине – женщине, которая спасла жизнь вашему младшему сыну, а может, и вам самой!
– Я сожалею о том, что сделала, поверьте!
Луиджи дал себе труд посмотреть на нее повнимательнее. Жена Гильема оказалась весьма привлекательной особой, невзирая на длинноватый крупный нос и узкий разрез глаз, что в некоторой степени компенсировала их яркая голубизна.
– Разумеется, вы сожалеете! – воскликнул он. – И есть о чем! Это еще слабо сказано!
– Вы еще увидите сегодня Анжелину?
– Нет. Смотритель позволяет мне навещать ее после обеда, но только что он сообщил мне, что сегодня свидания не будет. Мадам, я тороплюсь, и мне нечего больше вам сказать!
– Прошу вас, подождите! Гильем передал вашей жене письмо. Вы сможете передать его завтра. Вот оно!
– А что бы вы предприняли, если бы сегодня меня не встретили?
– Я знала, что вы будете в суде сегодня утром.
– Ах да, конечно! Как я мог забыть, что ваш главный козырь – это любовная привязанность следственного судьи! Это было так легко – отдать ему на растерзание мою жену, верно? Вы могли бы попросить его поработать еще и курьером: в отличие от меня, он может разговаривать с арестантами когда угодно и сколько угодно!
– Боюсь, он захотел бы прочесть послание, а Гильем попросил, чтобы я передала его вам из рук в руки.
– Хорошо. Но я делаю это, только желая оказать услугу вашему мужу. До свидания, мадам!
– Мсье, я прошу у вас прощения! Меня ослепляла ревность.
– А вы сможете попросить прощения у Анжелины?
Леонора в смущении отвернулась. Да, она испытывала муки совести, но об этом даже не подумала.
– Ваше молчание говорит красноречивее слов, мадам! – Луиджи поклонился, прощаясь. – Но можете быть спокойны, я передам жене письмо. Какая ирония судьбы!
И он быстро пошел прочь. Леонора видела, как он подошел к белой лошади, отвязал поводья от кольца в стене заброшенного дома, легко вскочил в седло и пустил лошадь рысью. И снова она, сама того не желая, позавидовала Анжелине – ведь ее любит такой привлекательный мужчина…
В доме на улице Мобек, в тот же день
Жан Бонзон услышал стук подкованных копыт Бланки по мощеной мостовой, но на всякий случай выглянул на улицу. Это и вправду оказался Луиджи.
– Поторопись, аристо, гости тебя заждались! – воскликнул он, глядя, как зять соскакивает на землю.
– Какие гости?
– Давай мне поводья, я отведу лошадь в конюшню, хотя, конечно, весной ей привольнее было бы на лугу. Травы сейчас такие сочные!
– Бланка мне сейчас нужна, дядюшка Жан, – сказал Луиджи.
Бывший странник вошел во двор и с тревогой огляделся. К его изумлению, за столом под сливой собралось целое общество: его матушка, Октавия, Огюстен Лубе и Жермена. Лица у всех были унылые.
– Надо же! Вот уж не ожидал вас всех здесь увидеть! – воскликнул он.
– Мсье Бонзон счел нужным собрать нас здесь, – прояснила ситуацию Жерсанда натянутым тоном. – Меня он буквально вытащил из постели! И потребовал, чтобы я собиралась и как можно скорее была на улице Мобек, без возражений! Мы попросили Ан-Дао присмотреть за Анри. Садись со мной рядом, мой сын! Я чувствую себя отвратительно. В моем возрасте уже хочется тишины и покоя…
– Матушка, ты не любишь тишину и покой, – проговорил Луиджи, беря пожилую даму за руку и улыбаясь ей лукаво и нежно.
Разрумянившаяся Октавия указала взглядом на бутылки с сидром, расставленные вокруг пирога с поджаристой корочкой:
– Раз уж у нас семейный разговор, я принесла пирог с малиной! Испекла его вчера вечером, чтобы подать на полдник.
Домоправительница то и дело поглядывала на горделивого рыжеволосого горца, к которому питала тайную симпатию и с кем не рассчитывала свидеться так скоро. Отец Анжелины сидел, скрестив руки на груди и уставившись на дерево прямо перед собой. Его супруга сжимала в руке платочек, словно изготовившись вытирать неотвратимые слезы.
– У нас тут военный совет? – попытался пошутить Луиджи.
– Жан рассказал, что случилось утром с воротами и диспансером, – буркнул его тесть Огюстен. – Я не оправдываю хулиганов, но и удивляться тут нечему. Foc del cel! Вечерами я запираюсь на два замка и на улицу носа не кажу!
– А ведь пришлось, мой дорогой зять! – послышался хриплый голос горца со стороны конюшни. – Но это было в твоих интересах, иначе я притащил бы тебя сюда за ухо!
– Я пошел с тобой, грубиян, потому что ты заявил, что твоя сестра, моя дорогая Адриена, хотела бы этого!