Святых не существует (ЛП)

— Я люблю студенток, — говорит он, его голос низкий и гортанный.
Он вытирает губы, и его черты растворяются в вожделении при воспоминании о том, что он сделал.
Я делаю медленный вдох, чтобы избавиться от отвращения.
Потребность Аластора вызывает у меня отвращение.
Он так похож на себя. Студентки колледжа, черт возьми.
— Ты и Банди,— бормочу я, едва шевеля губами.
Глаза Шоу сужаются.
— О, ты выше этого, да? — усмехается он. — Ты не испытываешь определенного желания, когда видишь что-то подобное?
Он дергает головой в сторону сногсшибательной блондинки, наклонившейся, чтобы рассмотреть детали напольной инсталляции, ее облегающее красное платье облегает изгибы ее задницы.
— Или как насчет этого? — говорит Шоу, наклоняя голову в сторону стройной азиатки, соски которой хорошо видны сквозь марлевую ткань ее топа.
Я не убиваю женщин, как правило.
И это не из-за каких-то мелких моральных ограничений.
Просто это чертовски просто.
Я могу одолеть любую из этих женщин, словно они маленькие дети. А где же вызов? Чувство выполненного долга?
— Я не гедонист2, — холодно говорю я Аластору.
Его лицо темнеет, и он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в галерею возвращается девушка с высоко поднятым подбородком и темными волосами, развевающимися за спиной.
Я подумал, что она направляется в ванную, чтобы попытаться отстирать эти пятна с платья.
Совсем наоборот: она закрасила все это.
Она использовала мерло, чтобы создать текстиль глубокого бордового, пурпурного и шелковичного цвета в тонких акварельных слоях. Я смотрю на платье, потому что оно удивляет меня - не только концепцией, но и исполнением. Оно действительно очень красивое. Ничего подобного я не ожидала увидеть в ванной после восьми минут работы.
Аластор следит за моим взглядом. Он видит мой интерес, но совершенно не понимает его причины.
— Она? — мягко говорит он. — Ты удивляешь меня, Коул. Никогда раньше не видел, чтобы ты прогуливался в сточной канаве.
Я отворачиваюсь от девушки, внутри меня разгорается раздражение.
— Думаешь, меня привлечет какая-то грязная маленькая скряга с обкусанными ногтями и оборванными шнурками? — усмехаюсь я.
Все в этой девушке меня отталкивает, от ее немытых волос до темных кругов под глазами. Она излучает запустение.
Но Шоу уверен, что сделал открытие. Он думает, что поймал меня в какой-то незащищенный момент.
— Может, я пойду поговорю с ней, — говорит он, проверяя меня.
— Я бы хотел, чтобы ты это сделал, — отвечаю я. — Что угодно, лишь бы закончить этот разговор.
С этими словами я отправляюсь в сторону открытого бара.
С восьми часов до десяти проходит несколько часов.
Я то и дело вклиниваюсь в разговоры, впитывая готовые похвалы в адрес моего произведения.
— Ты не перестаешь меня удивлять, — говорит Бетси, ее бледно-голубые глаза смотрят на меня сквозь оправу дорогих дизайнерских очков. — Как тебе пришло в голову использовать паучий шелк? И как ты его приобрел?
Она смотрит на меня с тем же выражением ошеломленного восхищения, что и Шоу, но не осмеливается положить руку на мое предплечье, как она сделала это с ним.
Все говорят, что приз уже мой - по крайней мере, все, у кого есть вкус.
Я вижу Аластора, который дуется возле канапе. Ему досталось немало похвал, но он заметил разницу в тоне так же хорошо, как и я. Ему - комплименты, мне - восторги.
Я хочу получить приз, потому что я его заслужил.
Мне плевать на деньги - десять тысяч долларов для меня ничего не значат. Я заработаю в десять раз больше, когда продам скульптуру.
И все же холодное предчувствие охватывает меня, когда Бетси призывает толпу к порядку, говоря, — Спасибо всем, кто пришел сегодня! Уверена, вам не терпится узнать, что решили наши судьи.
Я уже знаю, что она собирается сказать, еще до того, как она бросает на меня виноватый взгляд.
— После долгих споров мы решили присудить приз Аластору Шоу!
В аплодисментах, которые разразились, чувствуется нервное напряжение. Аластор популярен, но половина толпы бросает взгляды в мою сторону, пытаясь понять, как я отреагирую.
 
Я держу лицо гладким, как вода, а руки засунуты в карманы. Я не аплодирую вместе с ними, потому что не забочусь о том, чтобы выглядеть любезным.
— Итак, соперничество продолжается! — говорит мне Бриск, его лицо раскраснелось от выпитого.
— "Lakers" и "Clippers" - соперники не только потому, что играют в баскетбол, — говорю я, достаточно громко, чтобы Шоу услышал.
Спортивная метафора идет Аластору на пользу, вонзаясь в его кожу, как колючка.
Пока Бриск хихикает, на шее Шоу появляется румянец. Его толстые пальцы сжимают изящную ножку фужера с шампанским так, что я почти слышу, как трескается бокал.
— Поздравляю, — говорю я Шоу, не пытаясь скрыть свое презрение. — Меня не удивляет, что Дэнверс был впечатлен твоей работой - ему трудно, когда послание можно интерпретировать.
— Не каждое произведение искусства должно быть загадкой, — фыркнул Аластор.
— Коул! — говорит Бетси, проталкиваясь ко мне. — Надеюсь, ты не слишком разочарован - твоя работа понравилась мне больше.
— Шоу тоже, — отвечаю я. — Он просто не хочет этого признавать.
Бетси оборачивается, заметив Шоу прямо у себя за спиной. Она сглотнула, ее лицо стало розовым.
— Твоя картина тоже была прекрасна, конечно, Аластор!
Не потрудившись ответить, он зашагал прочь от нас.
— Вот это я попала в точку, да? — говорит Бетси. — Ну, это то, о чем все говорят. Эти призы такие политические.
— Или личные, — говорю я.
Конечно, Дэнверс еще не закончил выплескивать свою селезенку. На следующее утро он публикует свой обзор витрины, в котором есть несколько плохо завуалированных колкостей в мою сторону:
РАБОТЫ Блэквелла продолжают демонстрировать его обычный уровень точности, но в его технике есть холодная техничность, которая не может вдохновить на такой же уровень энергии, как бешеные, красочные конструкции Шоу. В работах Шоу есть дикая несдержанность, которой Блэквеллу стоило бы подражать.
Я просто представляю, как Аластор ухмыляется за утренним кофе, пролистывая статью на своем телефоне.
Мнение Дэнверс о моем творчестве значит для меня меньше, чем щебетание птиц за окном.
Однако я испытываю глубокое чувство ярости от того, что он осмелился напасть на меня так публично.
Как убеждение Шоу в том, что мы соперники, оскорбляет меня, так и претензии Дэнверса на то, что он может судить меня.
Я заканчиваю завтрак - тот самый, который ем каждое утро: эспрессо, два ломтика бекона, половина авокадо и яйцо-пашот на ломтике поджаренной закваски.
Затем я мою и сушу посуду, расставляя ее по своим местам в шкафу.
Я уже принял душ и оделся на день.
Я иду в свою студию, которая находится рядом с моим домом на морских скалах к северу от города. В этом огромном, освещенном солнцем помещении когда-то располагалась шоколадная фабрика. Теперь голая сталь, стекло, кирпич и бетон образуют открытую клетку, в которой я работаю.
Я не заказываю свои работы, хотя, конечно, мог бы себе это позволить. Каждый этап процесса я выполняю сам, даже в самых сложных и технических скульптурах. Я создал собственное оборудование для сварки, золочения, резки и пайки. Лебедки и строительные леса. Даже пневматические подъемники для самых больших работ.
У меня нет помощников, я работаю полностью один.
Я начинаю в десять утра и работаю до обеда. На кухне есть напитки и закуски, но я редко делаю перерывы.
Сегодня я начинаю новую работу из той же серии.
Я знаю, как хочу, чтобы она выглядела - органично и в то же время деконструированно. Я хочу, чтобы элементы скульптуры как бы висели в пространстве.
Но когда я перебираю имеющиеся под рукой материалы, ничего не кажется подходящим.