Неудачная дочь (СИ)

Все парни, которые хмуро забирались в повозку и усаживались на лавки, были одеты в тряпьё, но, зато, у каждого был с собой объёмный узелок с домашней снедью. Филиппа ощущала ароматы еды и, почему-то, была уверена, что в этих узелках самое вкусное, что нашлось в доме. Обида на близких становилась ещё глубже, по мере того, как девушка поняла, что только она одна села в повозку с пустыми руками.
«Почему всех этих молодых людей их родители любят, а меня ненавидят? Почему они меня настолько не могут терпеть, что отправили на верную смерть? И даже еды с собой не дали!», - с горечью спрашивала себя она и тут же сама себе отвечала, - «Потому, что я толстая».
В душе Филиппы зрело и росло чувство злости на родных, на судьбу, на несправедливость в этом мире! Как всегда, когда она сильно волновалась или переживала, она жутко, просто невыносимо, захотела есть. Но еды у неё ни крошки не было! Девушка с вожделением смотрела на чужие припасы. Желудок болезненно сжимался от голода и мучительно требовал пищи.
А тут ещё, вот-вот, должны были прийти «красные дни». Перед ними Филиппа всегда была неуравновешенна и страдала от чрезмерно повышенного аппетита. «Что буду делать, когда «эти дни» начнутся? Живот уже ноет. Ладно! Потом придумаю что-нибудь, если доживу» - подумала Филиппа, вспомнив об этом. - «Как же кушать хочется!»
К моменту, когда сопровождающие с клетью объехали весь город, Филиппа превратилась в огромный комок нервов и обид.
Постепенно повозка заполнилась так, что места на лавках стало не хватать. Последний призванный, которому некуда было сесть, недовольно окинул взглядом сидящих.
- А ну, пузан, сдуйся с лавки! Ты один на два места расселся! – парень грубо толкнул Филиппу, попытавшись нагло выдворить её на пол повозки.
Остальные призванные равнодушно молчали, не обращая внимания на происходящее, погружённые каждый в свои мысли.
Филиппа потом сама не могла понять, что на неё нашло. Она набросилась на обидчика, как дикая кошка: кричала, визжала, царапалась, кусалась, видимо, увидев в нём, как в той капле, переполнившей чашу воды, причину всех её бед.
Парень явно не ожидал такого бешенного отпора. Он, конечно, через минуту скинул с себя Филиппу, с силой отшвырнув её на пол, но всё его лицо уже было расцарапано до крови, а на предплечье остались, наливающиеся синевой, следы зубов. Наглец с опаской смотрел в сверкающие яростью стальные глаза толстяка и не решался больше протягивать к нему руки. Филиппа поднялась и пошатываясь плюхнулась на своё место. Остальные призванные умудрились отодвинуться от неё подальше, потеснившись.
- Бесноватый какой-то, - услышала Филиппа чей-то тихий крайне неодобрительный голос.
- До того, как за мной приехали, до нас молва добежала, что он из двойни. Там один нормальный парень родился, а второй - больной на голову. Понятно же, что родители больного отдали.
- Да… в нашей семье нас трое, братьев. На семейном совете решили меня отдать потому, что я каждую зиму сильно кашляю.
- А у нас четверо. Меня отдали из-за ноги. Сломал, неправильно срослась. Теперь хромаю немного.
- А мы с братьями жребий бросали. Мне не повезло.
Призванные стали делиться каждый своей историей и о Филиппе забыли. За разговором выехали за город.
Вдруг руки девушки что-то коснулось. Она подняла голову и с изумлением увидела тяжело дышащего брата. Он, спотыкаясь, бежал за телегой и совал ей в руки, пропихивая через брусья, увесистый узел с едой.
- Прости сестричка... - успешно пропихнув еду, он остановился, упираясь ладонями в колени, отходя от быстрого бега.
В таком невольном поклоне он и остался стоять на дороге, наблюдая за тающей в поздних сумерках повозкой, пока Филиппа видела его.
В синем небе стояла яркая полная луна. Она тускло освещала накатанную дорогу. Сопровождающие воины и не думали делать привал на ночь. Двое ехали сидя, спереди клети, а двое споро шли сзади. Один из сидящих воинов управлял повозкой, второй спал, прислонившись спиной к брусьям и забросив назад голову.
 
Парни переглянулись, достали свои узелки и начали есть.
 Глава 4. 
Дорогие читатели, в истории в некотором смысле взяла за образец турецкую армию, до того, как янычарам разрешили создавать свои семьи и изменили срок службы. По свидетельствам историков, после того, как воинам позволили быть нормальными людьми, боеспособность армии значительно упала. 
Тренировочный лагерь призванных напомнил Филлипе шумный цыганский табор, в котором она, по случаю, побывала лишь однажды, в детстве: шумно, много людей и лошадей, всюду большие тканевые палатки и, перебивая весь гомон, слышен звук наковальни где-то недалеко. Тогда, в родном городе была большая ярмарка и отец повёл всю семью посмотреть бесплатное представление. Филиппа, к своему огромному счастью, в тот день не болела и, поэтому, её тоже взяли.
Во время зажигательного выступления ярмарочных артистов шустрый мальчонка ловко стащил у тётки с запястья какой-то ценный браслет. По этой причине увлекательное представление семья так и не досмотрела, потому, что они всей толпой преследовали маленького воришку до самого табора. Филиппа тогда отстала и потерялась. Она так и не узнала, вернула ли тётка свой браслет, но хорошо запомнила, как с опаской бродила одна по табору. Потом её нашёл разгневанный отец и хорошенько отшлёпал, не отходя от места их счастливой встречи. Поскольку Филиппа была младшенькой, очень болезненной, тихой и послушной – это был единственный раз, когда ей больно досталось от отца. В основном, всю жизнь её толк и щедро раздавал тумаки дорогой и любимый братец. Возможно поэтому, этот случай и табор так ярко запечатлелись в её детской памяти.
Впрочем, разница у цыганской стоянки и военного стана была, и существенная. Тренировочный военный лагерь призванных окружал высокий забор из заострённых кольев, плотно пригнанных друг к другу. А у входа, на воротах, дежурили крепкие суровые воины, явно постарше восемнадцатилетних призванных.
Сопровождающие воины медленно, под уздцы, завели лошадей с повозкой на территорию. Сторожевые у ворот внимательно пересчитали количество призванных в клети. Сравнили с записями: сколько парней в этом году их город должен отдать и сколько доставили сопровождающие, собрали у всех глиняные метки.
Наконец, открыли навесной замок и, посмеиваясь махнули рукой на продолговатое деревянное сооружение, вдалеке, у самой стены:
- Это отхожее место. Кому надо опорожниться – туда.
Бедные парни и Филиппа, которые терпели уже почти сутки, со стоном рванули в ту сторону. Девушка не отставала. Она, не раздумывая, поспешила за парнями, потому что живот уже скручивало от боли, и Филиппа в любой момент могла испачкать единственные штаны.
Отхожее место представляло из себя помещение с круглыми дырами в полу. Когда Филиппа добежала до него, над каждой дырой уже сидел и постанывал призванный и ещё парочка пританцовывала рядом со страдальческими выражениями на лицах, придерживая руками естественные выходы спереди и сзади.
Ждать девушка больше не могла, поэтому забежала с тыльной стороны сооружения и присела в узкой щели между забором из кольев и деревянной стеной.
Обратно, к повозке, все шли медленно. У многих, включая Филиппу, болели животы от того, что так долго терпели.
Сопровождающие повели всех вглубь лагеря, к палатке, установленной для призванных из их города.
- Эй! – кто-то, из приехавших раньше и уже освоившихся, окликнул новеньких. – Вы откуда?
Несколько парней охотно назвали город и тут же получили ответ:
- А-а-а! Так это ваши там, у ворот, пришли и просят вернуть своих идиотов?
Громкий хохот окружающих разлетелся по лагерю. Филиппа оскорбилась за своих и тут звонко крикнула:
- Если бы дурость была неизлечимой болезнью, ты бы уже сдох!
- Что ты там, толстяк, вякаешь?
- Я - толстяк? А у тебя такие огромные уши, что, когда поворачиваешься, ветер меняет направление!