Потанцуй со мной (СИ)
Задумчиво кивает и указывает на свободный стул рядом с рабочим столом, заваленным под самый потолок протоколами и бумагами.
— Присаживайтесь.
— Благодарю, — вынимаю из кармана пиджака удостоверение. — Романов Константин Николаевич, — раскрываю и представляюсь следаку. — Адвокат Свирского Матвея Павловича и Суриковой Юлии Владимировны.
Я не собирался браться за новое дело. Я планировал разгрести оставшиеся и махнуть с дочерью на Кипр. Но некая Свирская Ирина Владимировна, как выяснилось чуть позже — Депутат Гос. Думы и супруга бенефициарного совладельца крупного холдинга по добыче и производству цветных металлов, была весьма убедительна, озвучив сумму, от которой я не смог отказаться, тем более за такое плевое для меня дело.
Очередной богатенький выродок со своей такой же безмозглой подружкой, имеющий все, кроме мозгов, контроля и страха быть наказуемым. Малолетний наркоман, потерявший интерес и радость к жизни еще с детских обосранных подгузников, которому с младенчества дули в жопу обеззараженным воздухом, порождая вседозволенность и равнодушие.
Сладкая, легкая жизнь, целью которой практически всегда выступает мгновенное удовлетворение любого желания, а когда хотеть становится нечего, наступает состояние пресыщенности и смертной скуки. И вот тогда на помощь приходят они: наркотики, азартные игры и запреты, которые так хочется нарушить, чтобы получить чистое удовольствие.
— Оперативно вы, — хмыкает Носов и делает громкий глоток из чашки. — Майор Сергей Алексеевич Носов, — протягивает руку, и я пожимаю ее. — Кофе?
— Спасибо, но откажусь, — мне от одного запаха блевать хочется. — Я так понимаю, что успел до начала допроса? — перехожу к делу, я здесь не для того, чтобы яйца чесать.
Я ему не нравлюсь.
Это заметно, по вибрирующим желвакам на его скулах и постукивающему большому пальцу по рукоятке алюминиевой кружки.
Он изучает меня точно так же, как и я его, только мотив у нас разный.
Ему совершенно не на руку мое стремительное появление, потому что, как здесь работают, я не понаслышке знаю. Самый удобный прием следаков — допросить задержанного без адвоката сначала в качестве свидетеля, и только потом, зафиксировав протоколом так, как им надо, перевести в статус обвиняемого.
Я прекрасно знаю, что происходит с человеком за то время, когда он остается на отсутствующей совести сотрудников МВД, и я знаю, как двухграммовый пакетик гашиша волшебным образом превращается в 6 грамм изъятого вещества, мне известно, как вдруг появляются странные свидетели и очевидцы, и как с помощью «психологической» и физической обработки подозреваемый соглашается на всё, что ему предлагают подписать, усугубляя свое и так не завидное положение.
— Недавно привезли из наркологии, — не охотно отвечает майор, обтирая рукавом свитера мокрые от кофе усы.
— Тогда я попрошу для ознакомления протокол досмотра, протокол задержания и заключение судебно-наркологической экспертизы.
Носов смотрит на меня, постукивая пальцами по столу подушечками пальцев, явно о чем-то размышляя.
Стойко принимаю его психологическое давление, не отводя глаз.
Когда в мои руки попадает экспертиза, мне хочется присвистнуть, потому что в пацане наркоты столько, что его самого можно скрутить и скурить.
А вот девчонка чиста, и я благодарно выдыхаю, радуясь, что повозиться мне придется только с пустоголовым наркотом.
— У ублюдка изъято 8 грамм методона, Романов, до 10 лет лишения свободы, ст.228 и 228.1*, - опираясь на локти, подаётся вперёд корпусом Носов.
Да я, блть, не слепой и сам вижу.
— Так ему ж подбросили, Сергей Алексеевич, — снисходительно ухмыляюсь я. — Да может ваши ребята и постарались?
Я даже не моргаю, когда Носов ударяет раскрытой ладонью по накрытому стеклом столу.
— Защищать этого ублюдка собрался? — даже сквозь густую щетину, я вижу, как покрывается пятнами его лицо. Ноздри крупного носа раздуваются, а в воротнике его свитера проступает испарина, которую он машинально смахивает рукой. — Ну отмажешь ты его, Романов, а дальше что? Ты думаешь этот выродок малолетний раскается и бабушек через дорогу начнет переводить? — взрывается Носов.
Мне похрен. Я ни о чем не думаю. Я хочу получить свои бабки и уехать с дочерью отдыхать.
От меня не скрывается с какой ненавистью он выплевывает эти слова. Мысленно делаю пометку — поручить Тимуру пройтись по Носову, чтобы знать наверняка, с кем имею дело, так упорно рвущего задницу за обвинение.
— У тебя есть дети, Романов? — стихает майор и уводит взгляд в окно, за которым серые свинцовые тучи обложили утренний город.
Мне не всралось обсуждать с левым чудилой личную жизнь, но майор смотрит так, будто у меня за спиной стоит его личная драма.
— Есть. Дочь, — отвечаю и встаю в бойцовскую стойку, готовый вырвать зубами кадык любому, кто перейдет границу дозволенного.
— А теперь представь, Романов, что эта отмазанная мразь подсадит на дурь твоего ребенка, а ты, блть, ничего… — замолкает и крепко зажмуривает глаза, шумно выдыхая, — ничего не сможешь сделать…
— Это моя работа, — невозмутимо констатирую я. — Ни я, так другой.
Скрывать эмоции и делать вид, что меня ни хера не торкнуло — я умею.
Но дело в том, что меня торкнуло. Остро кольнуло туда, где в моем зачерствевшем сердце находится место для Риты, обмотанное прочными цепями.
Несколько минут мы сидим в полной царапающей тишине.
Эти минуты нужны прежде всего ему, и я даю ему их.
— Я буду присутствовать на допросе, — заранее оповещаю, чтобы мой подзащитный не словил «слоника»**. — Но прежде мне нужно время на свидание со Свирским Матвеем Павловичем.
***Пока меня сопровождают в следственный изолятор, где сейчас находится мой подзащитный утырок, прикидываю, что 8 грамм распиханного по карманам методона — это, блть, не щепотка сахарного песка, а зудящий геморрой с размером семилетнего лишения свободы, и пусть этот малолетний нарик молится, чтобы по месту его учебы о нем пели дифирамбы и слагали хвалебные оды. Иначе майор окажется прав.
Об отдельном кабинете, где бы я мог пообщаться с подзащитным, я даже не смею мечтать. Поэтому, когда меня пропускают в камеру, первым делом я осматриваю пацана, лежащего на скамейке, поджав ноги к груди, чтобы вовремя заметить и запротоколировать процессуальные ошибки при задержании и досмотре на предмет применения физического давления.
Пацана трясет и ломает так, что слышен стук бьющихся о металлическую шконку зубов.
Отходняк — это то, чего боятся наркоманы.
Ни слезы матерей, ни физическая боль, ни закон, ни даже смерть близкого — ничего их так не пугает, как всепоглощающая ломка.
— Матвей Павлович, — дергаю за рукав грязной куртки. Сука, Павлович! Сосунок, блть, еще ничего в этот мир не принес, кроме кучи дерьма, а уже Павлович! Чертова субординация между защитой и клиентом, который тебе платит.
Пацан бессвязно мычит и обхватывает голову руками.
Херово тебе, знаю.
Так тебя никто наркоту жрать не заставлял.
Прошу двух крепких ребят поднять пацана, потому что сам он этого сделать не в состоянии.
Его сажают, облокачивая к стене.
Здесь нет стульев и ничего такого, куда бы я мог присесть, поэтому возвышаюсь над парнем, решая вести предстоящую беседу только так.
— Матвей Павлович, я — Константин Николаевич, ваш адвокат, — представляюсь. Ведь этого требует законодательство, хотя ему сейчас похрену, даже если бы я представился Крокодилом Геной.
— Мммне хххолодддно, — стучит зубами малой и поднимает лицо.
Заблёванная куртка, разбитый нос и кривая разукрашенная морда — не повод, чтобы я его не узнал.
Чертов выкрашенный Бременский музыкант с Арбата, получивший пиздюлей в тот самый последний раз, когда я его видел.
Если это розыгрыш и сейчас из-под шконки вылезет мент с камерой и выкрикнет: «Улыбайтесь, вас снимает скрытая камера», я не удивлюсь и даже, возможно, посмеюсь вместе со всеми.