Шерлок Холмс и уэльские тайны

Я вопросительно посмотрел на Мадрина.
— Слух о том, что кто-то должен умереть на ферме «Большие камни», переходил из уст в уста по всей деревне. Но, разумеется, никто не догадывался, чья это будет смерть, — сказал Мадрин.
Миссис Уильямс что-то добавила, и Мадрин перевёл мне:
— Глин Хьюс был обречён, и ничто уже не могло его спасти.
Поблагодарив миссис Уильямс за чай и беседу, мы простились с ней.
— Не пришло ли вам в голову, — обратился я к Мадрину, — что убийцам был на руку этот слух?
— Вы ведь собираете факты, — ответил Мадрин. — Слух — это тоже факт.
— «Огонёк смерти», который видела миссис Уильямс, — факт?
— Конечно.
— Хорошо, допустим, она что-то видела. Но какое это имеет отношение к смерти Глина Хьюса?
— Просто примите это как факт, — посоветовал Мадрин.
Он мог позволить себе вольно обращаться с фактами, потому что не прошёл школы Шерлока Холмса и ему не предстояло писать отчёты о проделанной работе.
В этот момент мы поравнялись с церковью. У ворот к церковной ограде была привязана прекрасная гнедая лошадь, на седле её была выгравирована золотая буква «Т». Мадрин даже не взглянул на лошадь, но я не удержался и остановился, чтобы полюбоваться красивым животным.
Из церкви стремительно вышел пожилой джентльмен в безупречном чёрном костюме, держа в левой руке чёрную шляпу. Ветерок шевелил его редкие седые волосы; покрытое сеткой морщин лицо и наметившийся животик говорили о том, что джентльмену не меньше шестидесяти лет. Судя по упругой, твёрдой походке и самоуверенному виду, он явно относился к числу тех господ, что заседают в Палате лордов или в Верховном королевском суде. Странно было видеть его выходящим из бедной деревенской церкви.
Заметив меня, он кивнул. Потом легко вскочил в седло, тронул поводья и, подъехав к Мадрину, сказал:
— Привет, Дафидд. Я собирался заехать к вам домой. Я возобновляю наши субботние вечера. Вы не могли бы написать стихотворение, посвящённое памяти Элинор?
— Конечно, — ответил Мадрин. — Позвольте представить вам, мистер Тромблей, моего кузена Айорверта Джонса из Лондона.
— Из Лондона? — переспросил Эмерик Тромблей, известный мне по рассказам Сандерса и Хьюса как дьявол в человеческом образе. У него был приятный, чистый голос, в глазах светился ум. — Вы там родились? Чем вы занимаетесь?
— Я работаю клерком в адвокатской конторе, — без смущения соврал я. Я знал — Шерлок Холмс договорился с одной частной конторой; в случае запроса они ответили бы, что я у них действительно работаю, и вдобавок дали бы мне хорошую рекомендацию.
— Вы говорите по-валлийски, мистер Джонс?
— Знаю два-три слова, — улыбнулся я. — Ведь я только вчера приехал.
— Когда как следует освоите валлийский, непременно приходите ко мне. Для меня вы бесценная находка, потому что знаете английские законы.
— Буду это иметь в виду, сэр, — ответил я. — Вчера я встретил в Ньютауне мистера Веллинга, и он мне сказал почти то же самое.
— Вот как? — обрадовался мистер Тромблей. — Между прочим, Веллинг — блестящее подтверждение тому, что валлийцы обладают способностями, которых нет даже у англичан. Итак, выучите валлийский и приходите ко мне. — Он повернулся к Мадрину: — Я жду вас в субботу в обычное время. Вместе с вашим кузеном, конечно.
Едва он скрылся за поворотом, я соскочил с пони.
— Куда вы? — спросил удивлённый Мадрин.
— Желаю удовлетворить своё любопытство, — сказал я.
Я привязал пони у ворот и пошёл в церковь. Мадрин последовал моему примеру.
Я прошёл в правый придел. На мраморной плите с именем Элинор Тромблей лежал букет простых полевых цветов.
  
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
 
В деревню мы возвращались опять по кружной тропе.
— Было ли настоящим чувство, соединявшее их? — спросил я Мадрина.
— Не берусь судить, — ответил он. — Ведь я видел их лишь по субботам, когда они занимались в основном гостями. Мне казалось, они были очень предупредительны друг с другом.
— Что собой представляют субботние вечера?
— Два раза в месяц по субботам в Тромблей-Холл приезжают гости и остаются потом ночевать. Все они принадлежат к одному кругу, и, хотя живут в Уэльсе не одно поколение, никто из них не знает ни слова по-валлийски. Меня приглашали, чтобы я читал свои стихи. Мистер Тромблей любит порисоваться перед своими гостями знанием валлийского языка. Кроме меня на вечерах бывали также другие поэты и музыканты, играющие на народных инструментах.
 
Я задумался. Что, если возобновление вечеров — своего рода знак для Мелери? Мол, траур сэра Эмери закончился и он готов жениться на ней? Ну а стихи, заказанные Мадрину, должны убедить всех в том, что он всё ещё скорбит по умершей жене.
— Видимо, мистер Тромблей, — усмехнулся я, — относится к поэтической музе так же, как к любой служанке. Он платит вам, Дафидд?
— Да, и очень хорошо, — подтвердил Мадрин. — В давние времена в свите каждого феодала был свой бард. Думаю, мистер Тромблей знает об этом, и его самолюбию льстит, что и в его поместье есть собственный скромный бард. Откровенно говоря, мне противно читать стихи перед англосаксами, которые ни бельмеса не смыслят в валлийском языке. Но людей, покровительствующих поэтам, мало, и приходится принимать их такими, какие они есть. Слава богу, что нашёлся человек, который платит мне за стихи.
— Которые он вам заказал, — уточнил я.
Помрачневший Мадрин кивнул.
— Как бы там ни было, благодаря барду из Тромблей-Холла я получил приглашение в дом, куда мне необходимо попасть. Каковы требования к одежде приглашённых? Надо ли мне брать напрокат фрак?
Мадрин покачал головой:
— Поскольку он всё-таки считает вас валлийцем, он очень бы удивился, если бы вы явились к нему во фраке. И как бы вы ни были одеты, вас всё равно посадят за стол вместе с прислугой.
Мадрин, как и в первый раз, нежно обнял и поцеловал жену. Девочки бросились ему на шею, словно он отсутствовал целую неделю. Даффи был очень горд тем, что отец поручил ему отвести пони в сарай и дать им сена.
Мадрин попросил жену рассказать, какие события случились в его отсутствие.
— Кадану Моргану почудилось, будто он видел, как по дороге проезжали «ребекки», — сообщила Мервин. Её английский был не таким беглым, как у мужа.
Мадрин рассмеялся, но потом нахмурился:
— Где он их видел?
— На дороге, когда возвращался ночью из Карно. Их было пятеро, — ответила Мервин.
— Вы знаете о «ребекках»? — обернулся он ко мне.
— Конечно, — ответил я. — Но я не думал, что они когда-нибудь появятся вновь.
В книге Борроу Холмс отметил то место, где рассказывалось о беспорядках в Уэльсе, происходивших шестьдесят лет назад и получивших название «Восстание, ребекк»». Сто лет назад в Уэльсе было невозможно проехать даже десять миль, не заплатив за проезд специальным сборщикам. Все дороги в Уэльсе являлись частными владениями, и такая система надоела наконец и богатым и бедным. Однажды ночью на дорогах появились всадники, переодетые в женское платье — отсюда название «ребекки», — и начали жечь сторожки сборщиков и ворота, преграждающие проезд по дороге. Восстание приняло такой размах, что в Лондоне забеспокоились и сделали проезд бесплатным.
— Кадан Морган утверждает, что они вновь появились. Впрочем, он часто возвращается домой навеселе — он работает у своего дяди в таверне — и мог видеть даже зелёного змия.
— Он видел их до или после убийства Глина Хьюса? — полюбопытствовал я.
— Вы считаете, что «ребекки»… — Мадрин смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Пока речь идёт только о фактах, — сказал я. — Мне надо знать, когда он их видел в первый раз.
— Я поговорю с ним, — пообещал Мадрин.
Мы прошли в дом, сели за стол на кухне, и Мервин угостила нас чаем с овсяным печеньем. Девочки улыбались, поглядывая на меня, но, видимо, стеснялись заговорить, потому что плохо знали английский. Я тоже улыбнулся им.