Я вернусь к тебе, милая!

Мужской голос, новенький на скорой.
Обычно Дарья Филипповна или Ирина приезжают, два фельдшера наших, по очереди. Или Камилла Сергеевна, кажется…
И вот чувствую, что ко мне подходит наш фельдшер Ирина Степановна, открываю глаза, привычно раздеваюсь, оголяю грудь, и доктор молодой парень совсем быстро очки снимает, а после начинает что-то писать. Сняли ЭКГ, Ирина отдала врачу полосочку бумаги, и он, чуть сдвинув брови, просит у мамы карточку мою с последней кардиограммой.
Начинает легко кусать губы, несколько взглядов на меня, и я быстро прикрываюсь, кофточкой. Какие-то глаза у него красивые, яркие, лучше бы надел очки.
– Мирослава, у вас изменения, не очень положительная динамика, скажите, какие ощущения в сердце, что беспокоит?
– Перебои, дышать нечем, на улице я чувствовала, что могу потерять сознание.
– Стрессы, переживания были?
– Да.
– Физическая нагрузка?
– Я немного бежала.
– От кого бежала? Вам нельзя. Сейчас или днем?
– Около часа назад. От себя.
– От себя? Что это значит, объясните. Вас что-то сильно напугало? Галлюцинации?
– Можно и так сказать. Любовь первую встретила.
– Любовь – это хорошо для сердца.
– Несчастную.
Подошел ближе, присел рядышком, взял руку мою, запястье держит легко, пульс считает. Долго держит руку на пульсе. Потом снова своими глазами смотрит на меня, я аж ноги перестала чувствовать.
– А сейчас почему так пульс подскочил?
– Я волнуюсь. И вас стесняюсь.
– Одевайтесь, собирайтесь, поедем в больницу. С собой паспорт и полис.
– Не надо меня в больницу, пройдет.
– Пройдет. В больнице пройдет. Давайте, Мирослава. С этим диагнозом шутки плохи. Я вам показался неопытным? А меня все уважают, и я приехал сюда после четырех лет практики в кардиологии. Постараюсь вам помочь, но только в условиях больницы.
– Да, да, – закивала мама, – Полечите ее, мою ласточку сердечную. Душу бы еще кто полечил, у вас есть такие способности?
– Я постараюсь ради вашей ласточки, чтобы сердце ее стало сильным, если она будет слушаться. Я постараюсь. Мирослава, Вы можете идти сами? Или позвать водителя мы вас отнесем?
– Могу.
Через десять минут я уже сидела в темноте машины скорой помощи. Фельдшер рядом с водителем, а незнакомый доктор, который обещал меня снова сделать сильной и выносливой напротив меня, боком.
Я рассматривала его профиль и заметила, что он больше не надел очки. А лучше бы надел. Профиль у него был очень красивым. Таким благородным, и на подбородке ямочка.
Спустя еще пятнадцать минут он уже подавал мне руку возле приемного покоя горбольницы и больше уже ее не отпустил. Чтобы я не упала. Шли мы очень медленно, несколько метров, примерно десять. Прижал мою руку боком к своему халату и чуть перебирал пальцы задумчиво.
Я вспомнила, как плакала и хотела тоже выйти замуж, как Никита женился. За первого встречного. Вот просто выйти на улицу и крикнуть: «Выйду замуж за любого, кто согласен!!!».
Я хотела, чтобы у него была Лия, а у меня Лёва, Леша, Леонид, неважно кто, но чтобы я была замужем одновременно с Никитой, или даже раньше.
Потом отлегло, и я стала снова ждать, что он вернется.
Доктор усадил меня на кушетку и зашел в кабинет, передал мои бумажки медсестре.
Потом вышел и спросил:
– Мирослава, как вы? Одышка, сердцебиение?
– Да. А как Вас зовут?
– Вадим.
– Просто Вадим?
– Вадим Николаевич.
– А фамилия у вас какая?
– Дашко.
Я замолчала. Больше сил не было спрашивать, и так уже разболталась совсем. Запах больницы я ненавидела. Пахло иногда едой столовской, иногда спиртом, или пахло краской, побелкой, озоном, но больше всего пахло хлоркой… Вот её-то я и ненавидела.
Полы в нашей больнице скрипучие.
Вадим Николаевич куда-то заспешил на вызов, а меня с направлением даже не проводили, я и так тут все знаю.
Лучше бы к травнице пошла, чтобы она меня на ноги поставила. К той бабулечке, которая шепчет и веничком сухим машет, а потом дает такую плошку, в которой на дне ветки плавают. Дает и приговаривает:
– Выпиваешь – горько, а на душе – сладко.
  
Захожу в палату, четверо уже лежат, я пятая, кровать у двери. Спят, горки такие лежат белые на каждой кровати. Я сажусь осторожно, и снова шаги – высыпали мне горсточку лекарств в ладошку.
Ночь.
Ни запахов весенних, ничего хорошего. На неделю, как минимум опять положили.
Я тихо зашептала продолжение песни:
«Он на войне героем был не на словах.
На теле раны, гимнастерка в орденах.
Но подошел он к дому – вдруг залаял пес,
А пьяный брат сдержал свой смех потоком слез.
И сжав ладонь в кулак, не чувствуя руки,
Он удалился прочь от берега реки.
И к монументу двух сердец и стрелы
Он возложил свои дешевые цветы»…
Отвернулась я к стенке и поняла, что выть мне совсем не хочется. Только хочется спросить, еще раз глядя ему прямо в глаза:
– Да, Никита, я была на этом фото, а тебе ничего не показалось странным?
 
Глава 3.
 
Я проснулась утром и, конечно, не увидела добрые глаза нового доктора Вадима Николаевича, у которого набралась смелости, спросила имя, да еще и фамилию. Я увидела на своей, то есть больничной тумбочке книгу – рассказы О. Генри и сразу взяла ее в руки.
Читать. Всегда любила читать и писать, литература – мой любимый предмет. Наверное, Никита узнал, что я попала в больницу, и передал мне эту книгу.
Когда я читала её и смеялась, или удивлялась, мой Никита умилительно успокаивал. Мой бывший Никита.
Никогда мы уже не станем прежними чистыми и честными друг с другом детьми. Я вчера убегала от него и ощущала, что бегу в темный тоннель, который обязательно закончится ослепляющей и манящей белизной, только я еще пока её не вижу.
И вот я прибежала. В больничные стены. Мамочка моя, я же так тебя люблю! Я опять подвела тебя, мама!
Женщины уже шуршат пакетами, пошли умываться, а я прижала к себе эту книгу, закрыла глаза и вдыхаю ее незнакомый запах.
Такую точно толстенькую книгу он брал для меня с собой, когда мы ездили с Никитой в Калининград. Конечно не с Никитой, а со всем классом, но мы ездили … вдвоем, хотя у мамы совсем не было денег. Мама Никиты помогла, чтобы мы поехали вместе, потому, что он решительно отказывался без меня шагу в сторону Калининграда ступить. В шестом классе. Сидели в автобусе, ужасно хотелось спать, и я, как всегда, положила ему голову на плечо, а он взял меня за руку. Это заметила чужая строгая учительница Елена Станиславовна.
Никите она ничего не сказала, а на меня так презрительно и ненавистно посмотрела, что я стала дрожать и почти вскочила.
Он в этом автобусе касался моей руки, прижимал ее к себе, и спрашивал: «Милка, ты чего, замерзла? У тебя пальчики ледяные. Ты что? Дать тебе мою куртку?»
А я только шептала ему: «Тише, Никит. Не надо меня трогать. Мы не одни, на нас учительница смотрит».
Он тогда засмеялся и помахал ей рукой…. Смелый и смешной.
Мы же читали эти рассказы и смеялись, и он вспомнил. Всё было так чудесно. Никита меня осторожно гладил по руке и целовал в лоб теплыми губами. Родными.
Всегда писала красивые сочинения, и часто писала Никите. Сама сочиняла ему письма, как я его люблю и какой он хороший у меня. А после того, как Елена Станиславовна позвонила маме и сказала, что из-за поездки нас с родителями ждут у директора, я задумалась – если бы нас разлучили, что я ему могла бы написать? И мне пришли в голову только эти строки: «Я не смогу жить без тебя». Только эти слова. Получается, не могу, и с шестого класса это поняла. Еще немного поживу и всё. Еще немного полежу здесь и всё.
Я открыла книгу и увидела надпись: «Вадиму от любящей старшей сестры в день рождения».
Так! Это мой доктор. То есть не мой, а больничный. Его же зовут Вадим. А зачем он мне ее положил.… Чтобы вспомнила!