Дело по обвинению. Остров Медвежий
Открылась дверь, и в салон ввалились два человека с растрепанными волосами, закрывавшими их лица. Увидев меня, они переглянулись и хотели было уйти, но я позвал их жестом. Подойдя к моему столу, оба сели. Когда вошедшие откинули со лба волосы, я узнал в них маленькую Мэри, помощника режиссера, и Аллена, который был у всех на подхвате. Очень серьезный юноша, незадолго до того оставивший университет. Он был умен, но недальновиден, — он считал, что крутить кино — это самое замечательное на свете ремесло.
— Простите за вторжение, доктор Марлоу, — весьма учтиво произнес Аллен.
— Мы просто не знали, где бы нам приткнуться. Везде занято.
— Вот вам и место. Я ухожу. Отведайте великолепного виски из запасов мистера Джеррана. Похоже, вам это ничуть не повредит.
— Спасибо, доктор Марлоу. Мы не пьем, — ответила маленькая Мэри своим звучным голосом. У нее были распущенные по плечам длинные платиновые волосы, которых годами не касалась рука парикмахера. Должно быть, по ней-то и сох Антонио. Несмотря на серьезное выражение лица, огромные очки в роговой оправе, отсутствие макияжа, деловой и независимый вид, в девушке сквозила какая-то незащищенность.
— В гостинице не оказалось номера? — спросил я.
— Видите ли, — проговорила Мэри, — в салоне не очень-то поговоришь по душам. Кроме того, эта троица...
— А что, «Три апостола» стараются вовсю, — кротко отозвался я. — Но гостиная-то была пуста?
— Вовсе нет, — осуждающим тоном сказал Аллен, но глаза его смеялись. Там сидел мужчина. В одной пижаме. Мистер Гилберт.
— В руках у него была связка ключей. — Мэри поджала губы. Помолчав, продолжала:
— Он пытался открыть дверцы шкафа, где мистер Джерран хранит свой запас спиртного.
— Действительно, это похоже на Лонни, — согласился я. — Что поделать, если мир кажется Лонни таким печальным и неустроенным. А почему бы не воспользоваться вашей каютой? — спросил я у Мэри Дарлинг, — Что вы! Ни в коем случае!
— Ну разумеется, — отозвался я, пытаясь понять причину.
Попрощавшись, я прошел через буфетную и очутился на камбузе. Камбуз был тесен, но опрятен. Не камбуз, а симфония из нержавеющей стали и белого кафеля. Я рассчитывал, что в столь поздний час здесь никого нет. Но ошибся.
В поварском колпаке на коротко остриженных седеющих волосах над кастрюлями склонился старший кок Хэггерти. Оглянувшись, он с удивлением посмотрел на меня.
— Добрый вечер, доктор Марлоу, — улыбнулся кок. — Хотите проверить, все ли в порядке?
— Да, с вашего разрешения.
— Я вас не понимаю, сэр, — сухо ответил Хэггерти. Улыбки как не бывало.
Четверть века службы на военно-морском флоте оставляют свой отпечаток.
— Прошу прощения. Простая формальность. Похоже, налицо случай пищевого отравления. Хочу выяснить, в чем дело.
— Пищевое отравление? Ну, мой камбуз тут ни при чем, могу вас заверить.
За всю жизнь у меня такого не случалось! — возмутился Хэггерти, даже не удосужившись поинтересоваться, кто жертва и насколько тяжело отравление. — Я двадцать семь лет прослужил коком в военном флоте, доктор Марлоу. Последние из них старшим коком на авианосце. А вы мне толкуете о недостаточной чистоте на камбузе...
— Никто об этом не говорит, — возразил я в тон ему. — Всякому видно, чистота идеальная. Если источник отравления камбуз, то вашей вины тут нет.
— Никакой он не источник, мой камбуз. — Красное лицо Хэггерти еще больше побагровело, а голубые, как незабудки, глаза глядели враждебно. Извините, мне работать надо.
Повернувшись ко мне спиной, он принялся стучать кастрюлями. Я не люблю, когда во время разговора ко мне поворачиваются спиной, и естественной моей реакцией было желание схватить Хэггерти за плечо. Но я решил действовать словом.
— А что так поздно задержались, мистер Хэггерти?
— Ужин для ходового мостика готовлю, сухо ответил он. — Для мистера Смита и боцмана. В одиннадцать смена вахты, они в это время вместе трапезничают.
— Будем надеяться, что до двенадцати с ними ничего не произойдет.
— Что вы хотите этим сказать? — медленно повернувшись ко мне, спросил кок.
— Хочу сказать следующее. То, что случилось однажды, может случиться снова. Вы даже не поинтересовались личностью пострадавшего и насколько тяжело его состояние.
— Я вас не понимаю, сэр.
— Очень странно. В особенности если учесть, что от пищи, приготовленной на этом камбузе, человеку стало плохо.
— Я подчиняюсь капитану Имри, а не пассажирам, — сказал уклончиво кок.
— Вам известно, что капитан спит у себя в каюте. Его и пушками не разбудишь. Не угодно ли пойти со мной и посмотреть на дело своих рук. На человека, которого отравили.
Это было не очень-то вежливо с моей стороны, но иного выхода я не находил.
— На дело моих рук? — Хэггерти отвернулся, сдвинул кастрюли в сторону и снял поварской колпак. — Ничего плохого я сделать не мог, доктор.
Подойдя к двери каюты, где находился Антонио, я отпер ее. Запах стоял отвратительный. Антонио лежал в той же позе, в какой я оставил его. Но в лице не осталось ни кровинки, руки были почти прозрачны.
— Как вам нравится это зрелище? — повернулся я к Хэггерти.
Лицо у кока не побелело, а приобрело молочно-розовый оттенок. Секунд десять смотрел он на мертвеца, потом отвернулся и торопливо зашагал по проходу. Заперев дверь, я последовал за ним, шатаясь из стороны в сторону: траулер отчаянно качало. Добравшись до столовой, я извлек из гнезда бутылку «Черной наклейки» и, приветливо улыбнувшись маленькой Мэри и Аллену, направился на камбуз. Полминуты спустя туда же вернулся и Хэггерти. Вид у него был — не позавидуешь. Несомненно, за долгую службу на флоте он повидал немало, но в зрелище человека, умершего от отравления, есть что-то особенно жуткое. Я налил полстакана виски, кок залпом выпил и закашлялся. Лицо его приобрело почти нормальный цвет.
— Что это? — хрипло спросил он. — Что же это за яд? Господи, в жизни не видел такого кошмара.
— Не знаю. Но пытаюсь выяснить. Так можно мне осмотреть камбуз?
— Ну конечно. Не сердитесь, доктор. Я не знал. Что вы хотите осмотреть в первую очередь?
— Уже десять минут двенадцатого, — заметил я.
— Десять двенадцатого? Господи, совсем забыл про вахтенных! воскликнул Хэггерти и с невероятной поспешностью начал собирать ужин. Две банки апельсинового сока, консервный нож, термос с супом и второе в плотно закрытых металлических судках — все это он сложил в плетеную корзину вместе с вилками, ложками и двумя бутылками пива. На все ушло немногим больше минуты.
Пока кока не было — отсутствовал он минуты две, — я осмотрел продукты на полках и в объемистом холодильнике. Если бы даже я и умел проводить анализ, у меня не было нужной аппаратуры, поэтому я полагался на зрение, вкус и обоняние. Ничего необычного я не обнаружил. Действительно, чистота на камбузе была безупречная.
— Напомните мне меню ужина, — обратился я к Хэггерти, когда тот пришел.
— Апельсиновый или ананасовый сок, говяжье рагу...
— Консервированное? — спросил я, на что тот кивнул. — Давайте посмотрим. — Открыв по две банки всего, что перечислил кок, под его пристальным взглядом я снял пробу. По своему вкусу ни соки, ни рагу не отличались от обычных консервированных продуктов.
— А что было на второе? — продолжал я. — Бараньи котлеты, брюссельская капуста, хрен и вареный картофель?
— Совершенно верно. Но эти продукты хранятся не здесь.
Кок провел меня в прохладное помещение, где хранились продукты и овощи, затем в освещенную ярким светом холодную кладовую, где с крюков свешивались огромные куски говядины, свинины и баранины.
Как я и предполагал, ничего подозрительного я не обнаружил и заверил Хэггерти: в том, что произошло, нет его вины. Затем поднялся на верхнюю палубу и, пройдя по коридору, добрался до капитанской каюты. Повернув ручку и убедившись, что дверь заперта, я принялся стучать. Затем начал бить по двери каблуками. Безрезультатно: раньше, чем через девять часов, капитан не придет в себя. Хорошо, что штурман знает свое дело.