Природа хрупких вещей

***
Спустя две недели, тринадцатого августа, Кэндис отправляется в Техас. Мы с Белиндой стоим чуть поодаль от запряженного четверкой экипажа, давая ей возможность напоследок подольше побыть с Кэт. Но Кэндис не затягивает прощание. Через открытую дверцу экипажа до меня доносится ее короткая напутственная речь. Она говорит дочери, что скоро отправится на небеса, к своим родителям, как она ей уже объясняла, но сверху будет наблюдать за Кэт все годы ее жизни, и, если девочке захочется побеседовать с мамой или прикоснуться к ней, Кэт может просто подойти к персиковому дереву в саду Белинды и обнять его, и тогда Кэндис шелестом листвы сообщит ей, что все хорошо.
Затем она жестом подзывает меня к карете. Я подхожу и встаю рядом с Кэт.
— Теперь твоя мама — мисс Софи. — Полулежа на сиденье, Кэндис кивает мне, и я одной рукой обнимаю Кэт. — Я очень горжусь тобой, Котенок. Ты храбрая девочка, — обращается она к дочери. — Будь счастлива. Я люблю тебя.
Я чувствую, как Кэт содрогается, но с губ ее не слетает ни слова. Ни одного. Я наклоняюсь к ней, хочу попросить, чтобы она попрощалась с матерью, но Кэндис велит сиделке, устроившейся напротив нее, закрыть дверцу. Я выпрямляюсь.
Кэндис не произносит напоследок «до свидания», и я понимаю почему: чтобы наша дорогая Кэт никогда не сожалела, что она не попрощалась с матерью.
Кучер вожжами хлещет лошадей. Экипаж трогается с места, катит по гравийной дорожке и затем поворачивает налево. Когда бряцанье сбруи и цокот копыт стихают, мы втроем — Белинда, Кэт и я — заходим в гостиницу.
***
Следующие две недели Кэт все больше замыкается в себе, привыкая жить без матери. Таким образом, я заметила, девочка обычно примиряется с событиями, над которыми она не властна. Впрочем, всем нам так или иначе приходится принимать то, что от нас не зависит. Кэт нашла свой способ. И кто скажет, что он неприемлем? Каждый вечер перед сном мы воображаем — я — вслух, она — про себя, — где в данный момент находится экипаж Кэндис. Представляем ее на безлюдных просторах Аризоны или Нью-Мексико, как она ищет и находит врата в рай. Думаю, мысль о том, что ее мать возносится на небеса, как Илия на колеснице, утешает Кэт. На нескольких рисунках она запечатлела экипаж, запряженный крылатыми конями, которые летят к солнцу.
Не знаю, понимает ли Кэт в полной мере, что она больше никогда не увидит мать, но я часто застаю ее у персикового дерева. Глядя на крону, девочка слушает шелест листвы.
Десятого сентября мы получаем телеграмму из Техаса, в которой нас извещают, что Кэндис скончалась через три дня после приезда.
  
Глава 29
 
Октябрь приходит на смену сентябрю точно так же, как и предыдущей осенью в этой части Калифорнии, — незаметно. Не возвещает о себе «громом фанфар», как в Нью-Йорке или на севере Ирландии.
Не без трепета я устраиваю Кэт в маленькую начальную школу в Сан-Рафаэле. Она почти все время молчит, по-своему примиряясь с утратой матери. Ее учительнице, мисс Ривз, я объясняю, что моя дочь за свою короткую жизнь слишком много страдала, и прошу, чтобы та умерила свои ожидания. Я готова услышать в ответ, что в таком случае с Кэт лучше заниматься дома, как в свое время посоветовала директриса школы в Сан-Франциско, но учительница успокаивает меня: она охотно примет девочку в свой класс; хоть один ребенок не будет прерывать занятия неуместной болтовней. Кэт ходит в школу без особого восторга, но и не артачится. Ей интересно учиться — она всегда была любознательной, — и, если верить мисс Ривз, за несколько первых дней остальные дети, похоже, привыкли к молчаливой новенькой.
Наша новая жизнь безмятежна во многих отношениях. Я знаю, что должна острее переживать кончину Кэндис, но с ее смертью разжались тиски, сжимавшие мое сердце. Кэт теперь полностью принадлежит мне, как это было, когда я вышла замуж за Мартина.
  
Доверительный фонд начинает присылать нам чеки через банк Лос-Анджелеса — раз в месяц. Первый мы получаем в середине сентября. Денег гораздо больше, нежели нам с Кэт требуется на оплату питания и проживания в гостинице, и у меня возникает мысль, что примерно через год я скоплю достаточную сумму и тогда попрошу Эллиота построить для нас с Кэт небольшой домик на земле Белинды, если она, конечно, позволит. Но я почти уверена, что Белинда возражать не станет. Съехав из гостиницы, мы освободим две лишние комнаты для ее постояльцев, а у Кэт всегда будет свой дом, независимо от того, куда бы жизнь ни занесла меня.
Я излагаю свою идею Белинде и Эллиоту. Они относятся к ней благосклонно. Белинда уже привыкла считать меня старшей сестрой, а Кэт — племянницей, и она хочет, чтобы мы жили рядом. А Эллиот благодарен мне за то, что я благополучно доставила к нему домой его возлюбленную. Вечерами, уложив детей спать, мы с удовольствием обсуждаем устройство нашего будущего дома, выбираем место для его возведения. Однажды после ужина, за чаем с пирогом, когда мы в очередной раз принимаемся обдумывать мой неожиданный замысел, Эллиот спрашивает, намерена ли я всегда жить в Сан-Рафаэле. Что будет с предполагаемым домиком, если я решу снова выйти замуж, завести еще детей?
Я могла бы многое сказать в ответ на этот вопрос. Белинде о моей прошлой жизни известно очень мало — сотая доля того, что я поведала Кэндис, дабы завоевать ее доверие, — да я и сама уже начинаю думать о тех событиях как о чем-то происходившем не со мной. Сумею ли я когда-нибудь полностью отрешиться от них? Каково это — смотреть на ту себя, из прошлого, как на совершенно незнакомого человека? Нет необходимости сообщать Эллиоту, что я не могу иметь детей, но в остальном я готова вполне правдиво ответить на его вопрос, не заглядывая в прошлое, от которого я уверенно отдаляюсь.
— Я не спешу снова связать себя узами брака, — говорю я мягким искренним тоном. — А дом всегда будет принадлежать Кэт, и ей решать, как с ним поступить. Ты же позволишь ей оставаться здесь, даже когда она повзрослеет, да? — спрашиваю я Белинду.
— Конечно, — отвечает она.
— Но ведь она, возможно, захочет выйти замуж и переселиться в другое место, — замечает Эллиот.
— Не исключено. Она обязательно выйдет замуж, — рассуждаю я. — И если уедет, надеюсь, она позволит мне жить в доме, построенном на деньги из завещанного ей доверительного фонда. Но нам пока незачем заглядывать так далеко в будущее. Сейчас у меня одно желание — выстроить для нас небольшой домик, прямо здесь.
И мы принимаемся чертить план нашего будущего жилища, который я показываю Кэт через несколько дней.
— Он… будет… наш? — тихо спрашивает она. Эти три слова, хотя и произнесены с интервалами, звучат для меня как прекрасная музыка.
— Да, родная.
— Здесь?
— Прямо здесь. Видишь, вот персиковое дерево. — Я показываю на силуэт дерева, нарисованный справа от плана одноэтажного домика с двумя спальнями.
Кэт поднимает на меня глаза.
— Наш старый дом?
— Наш старый дом сгорел, помнишь? Его больше нет, и нам не надо туда возвращаться.
— А отец?
Я проглатываю комок страха, мгновенно подступивший к горлу. Подозреваю, Кэт тревожит, что Мартин найдет нас и заберет ее к себе. Накажет за то, что он покалечился по ее милости.
— Его тоже больше нет.
Она долго смотрит на меня, медленно хлопая заблестевшими глазами. Видимо, мои слова отозвались болью в ее душе, и я понимаю, что глупо было надеяться, будто она так же легко, как я, вычеркнет Мартина из своей жизни. Кэт ничего не знает о его преступлениях, не знает, какое зло он мог бы совершить, добравшись до Белинды в то утро, если б не упал с лестницы.
Я привлекаю ее к себе.
— Он сильнее любил бы тебя, если б умел любить, куколка. Тебя легко любить. А он не умел. Не все умеют любить. Но ты умеешь. И я умею. И Белинда. И Эллиот. И Сара. И мама твоя умела любить. Есть люди, которые любят тебя, Кэт. Кто всегда будет тебя любить. И мы с тобой, если захотим, устроим для себя уютный дом в окружении любящих людей. Согласна?