Природа хрупких вещей
— Держись за мою юбку, Кэт, — строго велю я. — И не отходи от меня!
Кэт смотрит на меня полными страха глазенками, но повинуется. Мы торопливо идем за полицейским, который несет Белинду.
Выходим на улицу, в оранжево-золотистую мглу из дыма и пепла. Над нами летают желтовато-красные угольки, выстреливающие из пока еще незримого приближающегося пламени. Они падают на крышу павильона, которая уже занялась огнем в нескольких местах. Других пожаров я не вижу — вокруг клубится дым, затмевающий все, кроме того, что в двух шагах от меня, — но я чувствую запах гари, забивающийся в нос и рот, ощущаю жар, слышу треск огня. Над руинами здания муниципалитета на противоположной стороне улицы, словно снег, кружит пепел.
Задействованы все возможные транспортные средства: автомобили, фургоны, повозки. В них теперь грузят не только раненых, но и трупы из павильона. Нам сказали, что нас переводят в парк «Золотые ворота», в двух милях отсюда. Белинду и еще несколько пациенток в состояниях разной степени немощности помещают в фургон для доставки белья из прачечной. Когда мы с Кэт подходим к нему, нам говорят, что мы должны своим ходом добираться до парка: реквизированный транспорт предназначен только для перевозки больных и раненых.
— Не оставляйте меня! — кричит Белинда.
Я передаю новорожденную мужчине, помогающему женщинам разместиться в фургоне. Тот вручает малышку Белинде. А она снова умоляет, чтобы я не покидала ее.
— Мы обязательно найдем вас в парке! — обещаю я.
Белинда требует, чтобы ее высадили из фургона, но его дверца закрывается.
Другой мужчина стучит по стенке фургона, подавая сигнал извозчику трогать с места.
Мне трудно определить, в какой стороне запад: солнце прячется за густой пеленой дыма. Остается лишь вместе с толпами других людей следовать за повозками, автомобилями и экипажами. На восток, к паромному причалу, никто не идет. Кто-то спрашивает, почему пожарные бригады не гасят огонь, и я слышу ответ, что пожары пытались потушить все утро, но землетрясение повредило подземные водопроводные магистрали и у пожарных нет доступа к воде. Смех да и только, думаю я, ведь мы на полуострове, с трех сторон окруженном морем. Воды вокруг хоть отбавляй, но доставить ее на улицы нет возможности, и огонь пожирает все, что встречается на пути.
Потом вдалеке раздается взрыв, следом еще один. Должно быть, огонь добрался до чего-то горючего, решаю я. Но человек в военной форме, идущий в нескольких ярдах от меня, объясняет, что военные взрывают некоторые здания, создавая противопожарные заслоны, чтобы пресечь распространение огня.
Я смотрю в ту сторону, где, по моему разумению, находится север, и думаю о Мартине: он остался лежать у стены на кухне. Пожары бушуют к югу и западу от моего района. Мартину, если он жив, опасность не грозит, по крайней мере пока. У меня мелькает благая мысль: надо бы сообщить кому-то из полицейских, что в моем доме близ Рашн-Хилл находится раненый. Но все полицейские вокруг заняты решением куда более неотложных проблем. И потом, я не могу допустить, чтобы Мартин кому-то, а тем более полицейскому, поведал о том, как он оказался в кухне в таком состоянии.
Впрочем, не исключено, если он сочтет разумным сказать, что причиной его падения стало землетрясение, а после того, как врач залатает его, примется искать меня. Всех нас.
Нет, думать об этом сейчас я не могу. Моя главная забота — уберечь Кэт. Нужно только пережить этот день. Всего один день.
Я отвожу взгляд от кварталов близ Рашн-Хилл и прошу Кэт ускорить шаг.
Бывало, мы с ней подолгу гуляли, и я знаю, что Кэт по силам пройти пешком две мили. Но уже после первой мили она устает. Это ведь не обычная прогулка — вообще не прогулка, а настоящее бедствие. Рядом с нами бредет какой-то мужчина с семьей. Дети его постарше Кэт, и он вызывается понести ее на руках. Я даже не спрашиваю согласия малышки, а просто позволяю мужчине подхватить ее на руки, и мы продолжаем путь: удаляемся от пожаров, направляясь к песчаным холмам, окружающим парк «Золотые ворота».
В этом парке я бывала несколько раз. Он невероятно красив и громаден, больше, чем Центральный парк в Нью-Йорке. Но вот перед нами вырастает восточный вход, и я отмечаю, что идиллическую красоту затмевают реалии нового предназначения этого места: теперь это лагерь беженцев. И землетрясение парк тоже не пощадило. Столбы каменных ворот, словно сложенные из хрустящей корки пирога, опрокинуты. Мы продвигаемся вглубь, и я вижу, что прекрасное здание столовой возле детской площадки стоит без крыши, а стены частично обвалились внутрь.
Народу тьма. Люди в богатых одеждах бродят по соседству с бедняками, бежавшими от ада на востоке города. И даже такой огромной территории не хватает, чтобы приютить всех. Кто-то спрашивает у человека в форме, почему нас не отправили на военную базу Президио, и ему объясняют, что территория базы уже заполнена эвакуированными и пострадавшими из районов пожаров. Нам велено двигаться к лужайке для игры в шары за каруселью и детской площадкой. По пути в парк я воображала, что мы укроемся в оранжерее, если, конечно, она не разрушена. Нет, восхитительное здание оранжереи уцелело, но я не вижу, чтобы кто-то открывал ее двери. Впрочем, мы бы там все не поместились.
Доходим до широкого газона, и мужчина, что нес Кэт, опускает ее на землю.
Здесь вообще нет никакого укрытия. Только деревья, трава и цветы. Беженцы, прибывшие до нас, сидят или лежат прямо на земле. Солдаты воздвигают палатки. Мы с Кэт бродим по лужайке, ища Белинду с малышкой.
Но их нигде нет.
Я смотрю на Кэт. Прежде я ни разу не видела, чтобы она плакала, но сейчас по ее щекам катятся две слезинки. Ставлю на землю саквояж и опускаюсь перед ней на колени.
— Мы найдем Белинду и малышку. Они здесь. Где-то здесь. Мы обязательно их найдем. Хорошо?
Спустя несколько секунд она все же кивает.
Мы очень давно ничего не ели и не пили, поэтому идем к длинному столу с едой и напитками, что организовали военные. Солдаты взяли продукты и воду из ресторанов и гастрономов, не затронутых землетрясением. Стоим в длинной очереди голодных людей под надзором вооруженных стражей, которые требуют, чтобы все соблюдали строгий порядок. Не толкаться, не пихаться, не ругаться. Но, придавленные несчастьем, люди стоят как деревянные, никто и не пытается шуметь в очереди. Наконец, получив свой паек — сваренные вкрутую яйца, сухое печенье и яблоки, — мы с Кэт устраиваемся на свободном пятачке на траве и принимаемся за еду. Моих нагрудных часов у меня с собой нет, и сейчас я имею весьма смутное представление о времени. Одно знаю точно: подкрепившись, мы сразу заснем на единственном одеяле, что дала нам медсестра из Красного Креста.
Спустя некоторое время я пробуждаюсь и вижу, что беженцев заметно прибавилось, а вот палаток — ненамного. Большинство, в том числе раненые, сидят или лежат на траве, как и мы с Кэт. Хорошо бы продолжить поиски Белинды и ее дочки, но Кэт пока еще спит.
Ожидая, когда она проснется, я слушаю обрывки новостей о пожаре. Ими делятся новые беженцы, прибывающие в парк с детскими колясками и садовыми тачками, груженными скарбом, который они успели вытащить из своих домов. По их словам, пожары, возникшие в разных местах, теперь образуют единый огненный котел. Пламя уже уничтожило кварталы в центре города, близ паромного вокзала. Пожарные пытаются качать воду из залива, но огонь успел распространиться на милю вглубь от берега. Мне отчаянно хочется поскорее отыскать Белинду, а также найти экипаж, следующий на юг, и отвезти несчастную домой, в Сан-Рафаэлу, а после отправиться вместе с Кэт в Аризону. Однако все в один голос утверждают, что дороги к югу от центра города в огне и что пламя блокирует путь ко всем дорогам, ведущим в южном направлении.
Наконец Кэт просыпается. Я говорю ей, что мы должны возобновить поиски Белинды и ее дочки. Пытаюсь придать нашему занятию характер игры, говорю, что это своего рода охота за сокровищами, но Кэт не обманешь. Разыскивая Белинду с ребенком, мы вынуждены внимательно смотреть на всех и каждого, а некоторые беженцы ранены или обожжены или потеряли родных и близких. Вокруг нас толпы народу. Паники нет, но общее настроение мрачное.