Укрощение королевы
Генрих подзывает меня к краю кровати:
– Подойди немного ближе.
Я встаю со своего стула и подхожу. Я двигаюсь грациозно, как подобает женщине, с высоко поднятой головой, как и должна ходить королева. Мне кажется, он не сможет продолжать эту игру, словно я ребенок, который заслужил выволочку. Но я ошибаюсь. Король берет меня за руку и привлекает чуть ближе к себе.
– По-моему, ты читала книги, которые Стефан Гардинер счел бы ересью, плохая девочка.
Я широко распахиваю глаза, стараясь выглядеть как можно наивнее.
– Я бы никогда не пошла против воли Вашего Величества. И Стефан Гардинер никогда не обвинял меня в подобных проступках, у него нет никаких доказательств.
– О, он-то тебя обвинял, – он посмеивается так, словно находит это смешным. – Будь в этом уверена! И друзей твоих обвинял, и девицу-проповедника, и были у него все необходимые доказательства, чтобы доказать мне, да и присяжным тоже, Кейт, что ты, увы, была очень плохой девочкой!
– Но я же объяснила… – я пытаюсь улыбнуться.
Теперь я замечаю, как по его лицу пробежала тень раздражения.
– Забудь обо всем этом. Я сказал, что ты была плохой девочкой, и я считаю, что тебя надо наказать.
Я тут же вспоминаю о Тауэре и виселице, которую могут построить на холме. Я думаю о своих фрейлинах и проповедниках, которые говорили перед нами. Я думаю об Анне, ожидающей в Тауэре своего освобождения.
– Наказать?
Он тянется ко мне своей левой рукой. Я беру ее, и он резко дергает меня к себе, словно намереваясь перетянуть через кровать.
Я повинуюсь его руке.
– Ваше Величество?
– Вставай на колени на кровати, – говорит Генрих. – Вот твое наказание.
Он видит мое лицо, искаженное страхом, и начинает смеяться так сильно, что его накрывает приступ кашля и по лицу текут слезы.
– Ох… Ты что, думала, что я тут отрублю тебе голову? О, Боже! О, Боже! Ну какие дуры эти женщины! Давай, иди сюда и вставай на колени.
Я подбираю юбку свободной рукой и встаю рядом с ним на колени. Он отпускает мою руку, и теперь я нахожусь там, где он этого хочет, – на коленях перед ним. В этом положении смрад от его ноги ощущается еще более остро. Я складываю руки вместе, словно собираюсь приносить клятву.
– Да нет, не так! – нетерпеливо восклицает король. – Я не хочу, чтобы ты молила о прощении. Вставай на руки и колени, как собака.
Я не верю своим ушам, но, когда я поднимаю на него взгляд, я вижу, что он покраснел от напряжения. Он говорил совершенно серьезно, и, пока я замерла в нерешительности, я вижу, как его глаза становятся злыми.
– Я тебе уже сказал однажды, – тихо говорит Генрих. – За дверями стоят стражники, и, стоит мне сказать лишь слово, тебя посадят на баркас и отвезут в Тауэр.
– Я знаю, – быстро говорю я. – Просто я не понимаю, что именно вы хотите, чтобы я сделала, милорд. Я сделаю для вас все, что вы пожелаете, и вы это знаете. Я пообещала любить…
– Я уже сказал тебе, что делать, – перебивает он меня. – Вставай на руки и на колени, как собака.
У меня от стыда пылает лицо. Я опускаюсь на руки и прячу голову, только чтобы не видеть торжествующее выражение на его лице.
– Подними юбки.
Это уже слишком.
– Я не могу…
Но король только улыбается.
– Выше ягодиц, – говорит он. – Подними свои юбки, чтобы у тебя оголилась задница, как у шлюхи со Смитфилда [22].
– Ваше Величество…
Генрих поднимает руку, словно чтобы предупредить мои возражения. Я смотрю на него и размышляю, не осмелиться ли мне воспротивиться ему.
– Мой баркас… – шепчет он, – ждет тебя.
Я медленно подбираю свои юбки, собирая их на уровне талии, оставляя меня обнаженной от талии и ниже, и встаю на четвереньки на постели короля.
Он начинает копошиться возле себя, и я с отвращением думаю, что он сам себя удовлетворяет, возбудившись от зрелища нагого тела, и пытаюсь представить, что еще может меня ожидать. Но король достает плетку, короткую плетку наездника, и подносит ее к моему пылающему лицу.
– Видишь? – тихо спрашивает он. – Она не толще моего мизинца. Законы этой земли, мои законы, говорят, что муж может бить свою жену палкой не толще своего мизинца. Видишь, вот это – маленькая плеточка, которую я могу по закону на тебе использовать. Мы договорились?
– Но Ваше Величество не станет…
– Таков закон, Екатерина. Равно как и закон о ереси и об измене. Ты понимаешь, что я тот, кто издает эти законы, и тот, кто следит за их исполнением? Что ничто в Англии не происходит без моей на то воли?
Мои ноги и ягодицы замерзли. Я наклоняю голову к вонючим простыням и произношу высохшим горлом:
– Понимаю.
Генрих сует мне плеть в лицо.
– Посмотри! – требует он.
Я поднимаю голову и смотрю.
– Целуй ее!
– Что? – Я не смогла удержать лицо от гримасы.
– Целуй плеть. Как знак того, что ты принимаешь свое наказание. Как хороший ребенок. Целуй.
Я мгновение просто смотрю на него, снова прикидывая, могу ли отказаться ему подчиняться, но он совершенно спокойно возвращает мой взгляд. Только ярко-бордовые щеки и частое дыхание говорят о том, что король возбужден. Он подносит плеть ближе к моим губам.
– Давай.
Я поджимаю губы. Генрих подносит ее ко мне почти вплотную. Я целую ее. Он поворачивает ее ручкой ко мне, и я целую ее тоже. Он подносит свою руку, сжимающую плеть, к моим губам, и я целую его толстые пальцы. И, не меняя выражения лица, он заносит руку с плетью и со всею силой опускает ее на мои ягодицы.
Я кричу и стараюсь увернуться, но он крепко держит меня за руку и дергает обратно, и снова наносит удар. Трижды я слышу свист плети, и трижды она опускается на мое тело. Я чувствую сильную боль. В то время как на моих глазах кипят слезы, он снова подносит плеть к моему лицу и шепчет:
– Целуй ее, Екатерина, и говори, что ты научилась послушанию, подобающему жене.
Я прокусила губу до крови, и на вкус она похожа на яд. Я чувствую, как слезы текут по моим щекам, и мне не удается подавить всхлип. Он трясет плетью у меня перед лицом, и я целую ее, как он и требует.
– Говори! – напоминает он.
– Я научилась послушанию, подобающему жене, – повторяю я.
– Скажи: спасибо, милорд муж мой.
– Спасибо, милорд муж мой.
Король затих. Я с трудом делаю вдох, чувствуя, что в груди еще теснятся всхлипы. Решив, что мое наказание окончено, я опускаю свое платье. Ягодицы саднит, и я боюсь, что они кровоточат и что я испачкаю кровью свое белое белье.
– И еще кое-что, – вкрадчиво говорит он, все еще держа меня на коленях. Я жду.
Он откидывает с себя одеяло, и я вижу, что на его толстом обнаженном теле надет жесткий гульфик, как на парадном портрете, и выглядит это как чудовищная эрекция. Вид этого белого, расшитого серебряной нитью и жемчугами украшения на рыхлом нездоровом животе вызывает очень странные ощущения.
– Целуй и это тоже, – велит он.
Теперь я понимаю, что моя воля сломлена. Я вытираю слезы тыльной стороной руки и чувствую, что размазываю по лицу содержимое носа. Но я готова это сделать, чтобы сохранить себе жизнь.
Он поглаживает свою накладку так, словно доставляет себе удовольствие, и хихикает.
– Тебе придется это сделать, – просто говорит он.
Я киваю. Я знаю, что мне придется. Я наклоняю голову и касаюсь губами ее вышитой вершины. И тогда одним мощным движением он хватает меня за волосы на макушке и бьет лицом о накладку, так что жемчуг на ней разбивает мне губы. Я не пытаюсь отпрянуть, а просто стою, не двигаясь, пока он совершает что-то вроде акта с моим лицом, снова и снова, пока мои губы не начинают кровоточить. Король выглядит утомленным, его лицо покраснело и покрылось потом. Гульфик весь покрыт кровью, словно он только что лишил меня девственности. Генрих откидывается на подушки и вздыхает с явным удовлетворением.
– Можешь идти.
* * *Когда я выхожу из королевской спальни и тихо закрываю за собою дверь, ночь уже близится к концу. Я неловко иду по личным покоям короля в его приемную, где ожидают его пажи.