Укрощение королевы
– Надеюсь, что там не было ничего излишне новаторского, – со снисходительной улыбкой замечает он. – Ничего такого, что подтолкнуло бы к спору юного Тома Говарда. Его уже отпустили из Тауэра, только я не могу допустить, чтобы он опять расстроил отца.
Я улыбаюсь так, словно эта новость для меня ничего не значит и занимает меня не больше, чем обычные послеполуденные развлечения.
– Ничего новаторского, Ваше Величество. Просто Слово Божье и его понимание от служителя церкви.
– В твоих покоях все хорошо да пристойно, – с внезапным раздражением говорит он. – Но вот на улицах да в тавернах его обсуждать не стоит. Одно дело, когда о нем спорят ученые, и совсем другое, когда какая-нибудь деваха с фермы или дурень-подмастерье пытаются его читать и обсуждать то, что поняли.
– Совершенно с вами согласна, – говорю я. – И поэтому Ваше Величество так милостиво даровал всем Библию, и поэтому все так хотят получить ее обратно. Тогда у всех появится шанс тихо читать и узнавать о том, что там написано, а не собираться вместе и слушать, как один цитирует, а другой поясняет.
Генрих медленно поворачивается ко мне. У него настолько толстая шея и щеки, что та его часть, которая находится между краем его богато вышитого воротника до кончиков реденьких волос на макушке, кажется квадратной. И когда он прожигает меня взглядом, мне кажется, что на меня гневно смотрит каменная глыба.
– Нет, ты меня неверно поняла, – холодно говорит он. – Я дал им Библию не для этого. Я не считаю, что деревенская девка из Линкольна должна сама ее читать и чему-то там учиться. Я не считаю, что она должна учиться что-то думать, и у меня нет желания развивать ее понимание. И я абсолютно уверен в том, что ей нельзя проповедовать.
Я делаю глоток вина и жду, пока моя рука перестанет дрожать на бокале. По другую сторону от короля я замечаю замкнутое выражение на лице Стефана Гардинера, без всякого аппетита копающегося в тарелке и изо всех сил пытающегося прислушаться к нашей беседе.
– Но это вы дали народу Библию, – продолжаю настаивать я. – И что с нею делать – оставлять ли в церквях, открытых для всех, или передать для чтения в покой и уважение образованных домов, – решать будете только вы. Это ваш дар, и вы определяете, куда он отправится. Но сейчас уже появились проповедники, которые прочитали Слово и выучили его наизусть, и понимают его лучше некоторых священнослужителей. Почему? Ведь они не обучались в колледжах логике и соблюдению ритуалов, а учились тому, что содержится в Библии, и только в ней. И их знание прекрасно. Ваше Величество, благочестие простых людей бывает прекрасным. И их верность и преданность вам, и любовь к вам тоже прекрасна.
Кажется, он немного смягчился.
– Они верны мне? Они не оспаривают мой авторитет, как оспаривают они учения Церкви?
– Они знают своего отца, – твердо говорю я. – Они взращены в вашей Англии, они знают, что именно вы создаете законы, которые дают им защищенность, что это вы руководите армией, которая защищает их города и села, и кораблями, которые берегут реки и заливы от вторжений. Конечно, они любят вас, как своего святого отца.
– Святого отца? – хохочет Генрих. – Как папу римского?
– Как папу римского, – спокойно повторяю я. – Папа римский же на самом деле всего лишь епископ Римский. Он – глава Церкви Италии. А разве вы – не глава Церкви Англии? Разве вы не выше всех служителей Церкви этого королевства?
Генри поворачивается к Гардинеру.
– А ведь Ее Величество дело говорит. Ты как думаешь?
Епископ находит в себе силы на слабую улыбку.
– Всевышний благословил Ваше Величество женой, любящей ученые беседы, – отвечает он. – Кто бы мог подумать, что женщина способна рассуждать? Да еще с мужем, таким ученым человеком, как вы, Ваше Величество! И правда, эта женщина вас укротила!
* * *Король велит мне сидеть рядом с ним после ужина, и я воспринимаю это как знак его расположения. Доктор Уэнди готовит ему снотворное, а приближенные собрались вокруг его передвижного кресла. Стефан Гардинер и старый Томас Говард стоят по одну сторону, я с фрейлинами – по другую, и у меня возникает странная фантазия, что сейчас кто-нибудь из нас схватится за кресло и примется тянуть его к себе. Я рассматриваю лица придворных, их напряженные улыбки и понимаю, что все они так же устали и нервничают, как и я. Все мы ждем, когда король положит конец этому вечеру, чтобы распустить нас на ночной отдых. На самом деле многие из нас надеются и на более длительный срок покоя. Кто-то ждет его смерти, и все понимают, что тот, кто выиграет бой за изменчивую благосклонность короля, окажется у власти со следующим правителем. Королевский фаворит унаследует лучшие места у трона, когда настанет время правления Эдварда. Как-то мой муж описал этих людей как псов, ожидающих королевской подачки, и в первый раз я вижу их именно такими. Мало того, я понимаю, что сама я – одна из них. Мое будущее зависит от его милостей так же, как и их, и сегодня я совсем не уверена в том, что могу рассчитывать на эту милость.
– Сильно ли болит сейчас? – тихо спрашивает короля доктор Уэнди.
– Невыносимо! – рявкает король. – Доктор Баттс никогда бы не допустил, чтобы боль была такой сильной.
– Вот, это поможет, – кротко говорит доктор и протягивает ему стакан.
Король с недовольным видом берет его и выпивает до дна. Затем оборачивается к пажу и бросает:
– Сладостей! – Паренек бросается к буфету и подает королю поднос с засахаренными фруктами, сливами и яблоками в глазури, марципанами и пирожными. Король набирает целую горсть и отправляет их в рот с гнилыми зубами.
– Господь свидетель, в Англии было куда веселее, пока в каждой деревне не появилось по своему проповеднику, – говорит Томас Говард, продолжая какую-то сложную мысль.
– Но в каждой деревне и так был свой священник, – возражаю я. – И у каждого священника – десятина, у каждой церкви – часовня, где заказывали заупокойные, а в каждом городе – монастырь. Тогда было даже больше проповедей, чем сейчас, только делалось это на языке, который никто не понимал, и за бо́льшие для бедняков деньги.
Томас Говард, тугодум и обладатель злобного и взрывного нрава, насупился и не стал скрывать своего несогласия.
– И чего им там надо понимать? – упрямо бурчит он, не сводя взгляда с короля и видя, как огромное круглое лицо поворачивается то в одну сторону, то в другую. – Я вообще не беспокоюсь о дураках и женщинах, считающих себя образованными. Как та глупая девица, которую мы видели сегодня.
Я не смею назвать Анну по имени, но я могу защищать ее убеждения.
– Но Господь наш говорил простым языком с простым людом, рассказывая им истории, которые они могли понять. Почему мы не можем поступать так же? Почему им нельзя читать истории, написанные простым языком, словами Сына Божьего?
– Потому что они не замолкают! – внезапно взрывается Томас Говард. – Потому что они не умеют читать и думать молча! Каждый раз, когда я проезжаю мимо собора Святого Павла, там их с полдюжины, и каждый вещает! Сколько мы будем терпеть это?
Сколько еще они будут там галдеть?
Я смеюсь и поворачиваюсь к королю.
– Но Ваше Величество не видит это в таком свете, я в этом уверена! – говорю я с напускной уверенностью. – Ваше Величество любит науку и почтительное обсуждение духовных тем.
Однако лицо Генриха остается недовольным.
– Сладостей! – говорит он еще раз пажу. – Дамы, можете нас оставить. Стефан, ты останешься со мною.
Это было грубо, но я не собираюсь показывать Стефану Гардинеру или этому идиоту Норфолку, что обижена. Когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать его влажную щеку, поднимаюсь на ноги и кланяюсь королю, он не щипает меня за зад, и я чувствую облегчение от того, что двор не видит, что он похлопывает меня, как свою собаку. Я холодно киваю епископу и герцогу, которые, похоже, боятся оставить свои места.
– Доброй ночи, дорогой муж, и благослови вас Господь, – нежно говорю я. – Я буду молиться о том, чтобы ваша боль к утру отступила.