Укрощение королевы

Как и обещала принцу Эдварду, я начала изучать латынь с учителем из Кембриджа и получаю посылки с книгами от лондонских печатников. Кое-что приходит мне от немецких книгоиздателей, и это книги так называемых еретиков, по теологии из Фландрии. Христианский мир жив и сейчас, как никогда раньше, бурлит жизнью, изучает Слово Божье и дискутирует о нем, о том, в каком виде стоит проводить богослужения, даже о самой природе мессы. Сам король, когда был моложе, принимал участия в этих дискуссиях и даже составлял собственные документы. Теперь, под влиянием Говардов и Стефана Гардинера, разочарованный в том, как королевство приняло затеянные им перемены, опасаясь, что протестные веяния, идущие по всей Европе, достигнут и Англии, король не желает больше участвовать в дискуссиях и не хочет продолжать свои реформы.
Когда север восстал против него, требуя вернуть закрытые монастыри и снова позволить отпевать умершие души, вернуть старым лордам их власть и чтить Плантагенетов, король решил, что с него хватит и больше не будет никаких споров: ни о его правлении, ни о его Церкви, ни о его наследниках. Генрих ненавидит мысль так же, как он ненавидит болезни, а теперь считает, что книги переносят и то, и другое.
– Ну какой интерес может быть у Ее Величества к книгам из Лондона или проповедникам-недоучкам? – мило удивляется Стефан Гардинер. – Зачем даме, прекрасной во всех отношениях, утруждать себя чтением книжек подобно старому сморчку-служке?
– Затем, чтобы я могла разговаривать с Его Величеством, – просто отвечаю я. – Чтобы могла писать на латыни его сыну, принцу, и чтобы у такого великого и ученого короля не было жены-дуры.
Уилл Соммерс, сидевший на краю борта, свесив длинные ноги к воде, тут же поворачивается, услышав эти слова.
– Эй, дурак здесь только один! – напоминает он. – И женщин-дур я в свою гильдию не принимаю. Это что же тогда получится, такая гильдия разрастется до многих тысяч!
– Екатерина, ты вовсе не глупа, – улыбается король. – И можешь читать все, что тебе заблагорассудится, но из Лондона, пока там не утихнет мор, не должно быть никаких книг или посетителей.
– Разумеется, – я склоняю голову.
– Я надеюсь, Ваше Величество не читает глупых книжек, – ехидно интересуется Стефан Гардинер.
Я чувствую, как все во мне ощетинивается при звуке этого покровительственного тона.
– О, я надеюсь, что нет, милорд, – мило отвечаю я. – Потому что последнее время я читала ваши проповеди.
– Я делаю это, чтобы защитить не только двор, но и тебя, – замечает Генрих.
– Я знаю, милорд, и благодарна вам за то, что вы заботитесь о нас.
И эти слова – чистая правда. Он бережет нас от болезни так, словно та – наш наистрашнейший враг. Он будет стараться меня всячески защищать. Раньше никто никогда не пекся о моем здоровье. Никто никогда не искал способов меня защитить. До тех пор пока я не вышла за Генриха, никому и в голову не приходило меня защищать.
Мы слушаем музыку, доносящуюся из плывущего за нами баркаса с музыкантами. Звучит очень приятная мелодия.
– Слышишь? – спрашивает король, отбивая ритм на подлокотнике своего трона. – Это я написал.
– Она прелестна! Как вы талантливы, милорд, – отвечаю я.
– Может быть, я напишу что-нибудь еще, – замечает он. – Кажется, ты вдохновляешь меня. Пожалуй, я напишу кое-что в твою честь… – Король ненадолго замолкает, с восторгом прислушиваясь к собственной музыке. – В общем, будет лучше, чтобы никто и ничто из Лондона нас не касалось, – продолжает он беседу. – Как приятно, когда летом тебя не осаждают делами. Эти люди никогда не устают со своими просьбами и предложениями, пытаясь склонить меня к каким-то действиям против кого-то из них или в чью-то пользу, урезать налоги или выплатить жалованье. Как же я от них от всех устал! Меня от них тошнит.
Я киваю, словно соглашаюсь с тем, что выказывание милости и перемещение ее от одного фаворита к другому крайне утомительны.
– Ты будешь мне помогать, – решает он. – Когда мы вернемся в Лондон и снова начнется поток прошений, ты будешь читать их и рассматривать вместе со мной. Я доверяю тебе быть рядом со мною и стать моим единственным советником в этом деле.
 
– Выходит, здесь теперь два дурака, – замечает Уилл. – Я, дурак обученный и заслуженный, и еще один, влюбленный.
Генрих, посмеиваясь, отвечает:
– Ну, раз ты так считаешь, Уилл, я – влюбленный дурак.
Замок Амптхилл, Бедфордшир
Осень 1543 года
Начавшийся на баркасе спор между епископом Стефаном Гардинером, стремящимся вернуть былую власть Церкви, и Томасом Кранмером, настаивающим на дальнейшей реформации Церкви, достиг критической точки, когда мы остановились в замке Амптхилл, некогда бывшем домом Екатерины Арагонской. Наступила ненастная пора, холод и туман, непрестанная капель с листвы на деревьях, вязкая земля и лужи на дорожках, и мы все оказались запертыми в замке на целую неделю. Король слегка простыл, и если небольшой насморк не доставлял ему особых неудобств, то сопровождавшая простуду ломота в костях сделала для него прогулки невозможными. Запертый в четырех стенах и окруженный придворными, использовавшими каждое мгновение, чтобы повлиять на него в своих интересах, король согласился с тем, что реформаторы зашли слишком далеко, даже стали еретиками. От его имени был издан указ о повальных арестах, распространяющихся не только на рядовых служителей, но и на королевских придворных. Постепенно расследование ереси снова указало на Томаса Кранмера, и Тайный совет, ощутив близость победы, вызвал его на допрос.
– На этот раз они решили, что ему уже не спастись, – шепчет мне Нэн, преклонив со мною колени на алтарных ступенях маленькой часовни. Далеко за нами, за письменным столом, сидит король и подписывает бумаги, окруженный советниками. Из-за крестной перегородки доносится голос священника, бормочущего слова мессы. – Он пошел к ним, как Томас Мор, готовясь принять мучительную смерть.
– Нет, – шипит с другой стороны Екатерина Брэндон. – Он знал, что с ним ничего не случится. Все это было разыграно, как представление.
– Сам король сказал, что это было розыгрышем, – Анна Сеймур наклоняется ближе ко мне из-за Нэн, стараясь донести эту весть до меня. – Он так и сказал: «Это представление называется “Приручение архиепископа”».
– Что он хотел этим сказать?
– Король позволил Стефану Гардинеру арестовать Томаса Кранмера, но сам еще несколько месяцев назад предупредил последнего о том, что его противники собрали против него свидетельства для обвинения в ереси. Он назвал его величайшим еретиком Кента – и смеялся, говоря это. Когда Тайный совет послал за Кранмером, они думали, что тот будет дрожать от страха, и собирались предъявить ему обвинения и бросить в Тауэр. Они даже вызвали охрану и приготовили баркас. Стефан Гардинер и Томас Говард, герцог Норфолк, уже праздновали победу. Они считали, что заставят архиепископа замолчать навеки и положат конец реформам.
– Гардинер даже не сразу пригласил его в кабинет. Он заставил его ждать в коридоре, и весьма долго, – вставляет свое слово Екатерина.
– Да, он наслаждался моментом, – соглашается Анна. – Но как раз в тот момент, когда они собирались схватить его и растерзать, Томас Кранмер достал и показал им перстень – королевский перстень, означающий, что этот человек пользуется доверием и дружбой короля, – и заявил, что теперь начнется новое расследование о ереси, и это он будет расследовать их действия, и за обвинениями дело не станет.
– Он снова одержал победу? – Я ошеломлена. – И все изменилось в одно мгновение?
– За один удар сердца, и это было страшно, – говорит Нэн. – Именно таким образом король год за годом удерживает свою власть.
– А что будет теперь? – спрашиваю я.
– Стефану Гардинеру и Томасу Говарду придется смирить свою гордыню и молить архиепископа и короля о прощении. Они лишились королевской милости.
Я лишь удивленно качаю головой. Эта история напоминает мне волшебную сказку, с интригами, неожиданными поворотами и торжеством победы.