Парижский антиквар. Сделаем это по-голландски
* * *После занятий мне выдают небольшой желтый листок с адресом гостиницы. Как выясняется, кроме меня и Билла, там уже живут Элизабет, или просто Лиз, из Нигерии, и Азат, адвокат из Пакистана. Азат молодой и смешливый, он вполне дополняет в нашей компании меланхолично-рассудительного Билла и говорливую Лиз.
Наше жилище — небольшой бывший женский монастырь — находится в центре Гааги на улице Оудемолстраат, недалеко от здания парламента. Оудемолстраат — это не только престижно и удобно. Это романтично. Как во всех городах, центр Гааги — это старые здания, тишина и уют, аромат истории и тени прошлого.
Тени здесь даже слишком много. Это я обнаруживаю, войдя в свой номер. Улицы в старой части голландских городов состоят из сплошной полосы фасадов домов, как правило, без малейшего зазора. Кажется, что хозяева строил и дома стена кетене в лихорадочном стремлении сэкономить землю. На самом деле это не так. Между домами, хотя и небольшое, но пространство есть. Со стороны улицы это пространство, как правило, забрано фасадной стеной, и поэтому глубины кварталов — это романтичная путаница крошечных двориков, колодцев и проходов, куда попадают только хозяева и обслуживающий персонал, вроде уборщиков мусора. Вот в такой глухой проход между домами и выходит окно моего номера. Дергаю занавеску, и взгляд с размаху натыкается на кирпичную кладку в полутора метрах от моего носа. Кирпичи старые и запотевшие, с фиолетовым отливом. Из щелей торчат темные пучки жесткой травы.
Небо, правда, увидеть можно. Если лечь на подоконник подбородком, прижаться к стеклу носом и до предела закатить глаза. Хорошо, что из глухого прохода между домами такую рожу никто не может увидеть. Тот, кто был в Петропавловской крепости в Петербурге, поймет. Залетали не ручаюсь, но общая атмосфера очень похожа.
По своему характеру я одиночка. Люблю все делать один — работать, путешествовать, пить коньяк. И полагаться привык только на себя. Это у меня от моей бабки. Проведя всю жизнь в довольно большой, шумной и не всегда благополучной семье, она, когда ей уже было под восемьдесят, вдруг однажды сказала: «Кошка, которая ходит сама по себе — это обо мне».
Одиночество одиночеством, но все хорошо в меру. С другой стороны, комната не так уж плоха. Обстановка без особой роскоши, однако все необходимое есть. Если бы еще не этот тюремный вид из окна…
Не тот вид и не то настроение. А ведь какая могла быть командировка! Два месяца временной, но зато почти полной свободы. Каждодневные проблемы — рапорты начальству и квартплата, рассыпавшийся опорный подшипник в двигателе машины и протекшие потолки — все это осталось бы в Москве, и предстоящие недели сулили мне беззаботность, какая бывает только в детстве. Полный восторг. Это ощущение знакомо любому командированному. Мой знакомый контр-адмирал, преподаватель воен ной академии, рассказывал отом, как ведут себя во время учебы съехавшиеся со всей страны слушатели, командиры боевых кораблей. Однажды на перемене он застал в аудитории двух капитанов второго ранга, которые, ухватив друг друга за отвороты кителя, норовили стереть чужой спиной мел с доски.
Да, кстати об окне. Я уже достаточно пришел в себя, чтобы вспомнить о своем ремесле. Не откладывая дело в долгий ящик, обследую этот запасной выход или вход, который теоретически может понадобиться в будущем. В большинстве старых домов в Голландии окна устроены на общий европейский манер, то есть примерно одна треть его сдвигается вниз или вверх. В моем окне открывается верхняя часть и, учитывая, что потолки здесь под четыре метра, открыть его можно только потянув за шнур. Однако это и хорошо, так как залезть ко мне в комнату с улицы без помощи лестницы практически невозможно. Хотя, с другой стороны, это только вопрос навыка. Кроме того, из такого окна и вылезти при необходимости будет затруднительно. Все это я отмечаю автоматически: хочется надеяться, что лазить в окна мне не придется.
Надо сделать еще одно. Я неторопливо обхожу номер по периметру. Осматриваю один за другим светильники и лампы. Затем, достав несессер, вынимаю из него небольшую отвертку и терпеливо развинчиваю розетки. Все в порядке, ничего лишнего. Собственно, снимать информацию, или, проще говоря, подслушивать можно и десятками других способов. Скажем, путем установки микрофонов в стенах и перекрытиях, или даже считыванием вибрации оконных стекол. Но в данном случае это уж слишком сложно: я не заслуживаю таких усилий. Тем более что к такому окну и подобраться-то трудно.
В дверь деликатно стучат. Спешно складываю свои мелкие инструменты и открываю дверь. В проеме стоит благообразная пожилая седая жен шина в накрахмаленном голубом халате, белом фартуке и наколке. Сложив руки под грудью, она приветливо улыбается.
— Я старшая сестра-хозяйка этой гостиницы. Меня зовут Мария. Как вы устроились?
— Спасибо, чудесно.
Мария еще не исчезла, а в проеме возникает Азат, тощий и подвижный, с длинными вьющимися волосами, сверкающей улыбкой и надписью на ярко-желтой майке «Notdangerousunless provoked», то есть «Не опасен, если не провоцировать». Насколько я мог понять из короткого разговора во время перерыва в семинаре, Азат полагает, что двусмысленная надпись на груди дополнительно придает ему привлекательности в глазах женщин.
Стукнув для приличия в косяк открытой двери, войдя без спроса в номер, оглядев мои вещи и довольно бесцеремонно плюхнувшись в кресло, Азат бодро спрашивает:
— Ты как насчет женщин?
Теоретически считается, что на краткие и ясно сформулированные вопросы отвечать легче всего. Но это далеко не так. И хотя это не совсем вежливо, я терпеливо отвечаю вопросом на вопрос:
— Прости, что именно тебя интересует? Мой сексуальный опыт?
Закинув голову, Азат заливается смехом. Отхохотав и похлопав ладонями по подлокотникам кресла, он говорит:
— Да нет, это я просто так, начать разговор. Здесь много женщин, и не только в нашей группе. Некоторые очень ничего. Одна есть из Индии… Ну, неважно, сам увидишь. У института есть небольшие гостиницы и в других местах. Тебе сколько лет?
Вот любопытный парень, и вопросы задает вразброс, как опытный следователь. Но у Азата это от сумбура в голове.
— Азат, ты прости, я напрямик спрашиваю, но что тебе от меня надо? Я устал с дороги, у меня от твоих вопросов голова кружится. И сердцебиение начинается.
Поняв, что его вот-вот выгонят, Азат мгновенно становится серьезным и торопливо излагает суть проблемы:
— Понимаешь, у нас в стране юноши к девушки до женитьбы почти не общаются. Это потому что традиции…
— Я в курсе ваших традиций, занимался Востоком, знаю. Дальше.
Опустив глаза, Азат говорит:
— Я стесняюсь один пригласить кого-нибудь. А так мы могли бы вдвоем позвать двух девушек. Ну, понимаешь? Только чтобы место было не очень дорогое, потому что…
— Все понял. Непременно сходим. В следующий раз.
Повеселев, Азат вскакивает:
— А завтра можно?
— Можно. Отчего нельзя? Можно и завтра. А пока иди к себе, ладно? Мне отдохнуть надо.
Азат выкатывается, вместо него в номер протискивается Билли с мягким стуком вываливает на столик кучу банок с пивом.
— Знакомишься понемногу с соседями? Азат чего от тебя хотел? С девушками знакомиться? Жаловался на традиции? Он ко всем с этим пристает. Гони его, не обращай внимания. А я вот взял упаковку пива. Еще поесть бы чего-нибудь. У меня уже рук не хватило.
— Это не вопрос, подожди, я сбегаю за угол.
Но Билл оказывается человеком вполне компанейским. Схватив две банки пива, он одну сует мне, другую открывает со словами:
— Бери, пока не согрелось. Пошли вместе. Что мне одному в номере сидеть?
Но ближайший магазинчик за углом уже закрыт. И мы, торопливо выхлебав на ходу по банке холодного пива, рысью несемся на параллельную улицу: там, как сообщила Мария, должно быть еще открыто. Тротуар крыт кое-где потрескавшимся асфальтом. Один из пунктов теста психолога, который мне пришлось пройти при поступлении на работу, сводился к вопросу, имею ли я привычку при ходьбе наступать на трещины в асфальте или переступать через них. Подобной наклонности я за собой не замечал и не знал, как отвечать. После недолгих размышлений написал «нет», и лишь позже узнал, что подобная привычка — одно из проявлений склонности к шизофрении.