Парижский антиквар. Сделаем это по-голландски
Толкнув Билла локтем, шепчу ему на ухо:
— Ты обратил внимание на подбор нашей группы? Почти все они из Азии.
Не дожидаясь продолжения, Билл задумчиво кивает:
— Да-да, я уже заметил. Это интересно.
Искоса глянув на меня, он после некоторого колебания добавляет:
— Вообще, об этом институте нам стоит поговорить отдельно. В первую очередь из-за того…
Дверь в аудиторию открывается, и на пороге возникает персонаж, которого я менее всего ожидал увидеть здесь. В дверях топчется мой коллега, длинный и тощий Олег Воропаев, который, по моим данным, в настоящий! момент должен быть в Москве.
* * *С Воропаевым мы в свое время учились в одном учебном заведении, которое в обиходе называют «лесной школой». Этот инкубатор шпионов не минул практически ни один из наших коллег. Воропаев — человек довольно сдержанный, весь в себе. Большими друзьями мы с ним не стали, в Москве общались в основном по служебным делам, но относились друг к другу с симпатией.
Олег от двери приветливо кивает мне, хлопая темно-серыми глазами с длинными ресницами. Не замечал раньше, какая у Воропаева глупая улыбка. И брюки мятые. Хорошобы кинуть в него чем-нибудь тяжелым или перекрестить. Но, насколько я знаю своих сослуживцев, нито ни другое не может заставить их исчезнуть. От них вообще бываеттрудно отвязаться, особенно если они взяли что-то в голову. А в данном случае я даже догадываюсь, что именно у них в голове. Поэтому вежливо прошу у лектора разрешения выйти и, снова обувшись, покидаю аудиторию.
Вот оно, начинается. А я-то только успел подумать о том, куда запропастились мои коллеги. Они прислали человека, который неплохо знает меня и к которому хорошо отношусь я. Интересно, кого еще включили в состав группы? А может, Воропаев здесьдействительно по другим делам? Нет, это уж совсем ерунда. За сутки до моего вылета мы виделись, и он ни слова не сказал о своем намерении лететь в Голландию.
Воропаев поджидает меня на крыльце виллы, жмурясь на солнце с лучезарной улыбкой на лице и с руками в карманах. Я же не втом настроении, чтобы скалить зубы вместе с ним. Тем более что его поза явно продумана заранее и должна избавить Олега от необходимости подавать руку человеку, которого подозревают невесть в чем. Вероятно, у меня уже начинается паранойя, но мучает один впрос — ему очень противно было бы пожимать руку предателю? Может быть, спросить его об этом напрямую? Что он станет делать — отнекиваться, удивляться, отводить глаза?
Воропаев продолжает улыбаться, поворачиваясь ко мне. При виде протянутой ладони его улыбка становится несколько натянутой и блекнет. Но он быстро вытягивает руку из кармана и здоровается. Поздоровайся с изгоем, голубчик, потренируй нервную систему. Завтра ты можешь оказаться на моем месте. При нашей работе люди вообще часто меняются ролями.
— Ну и чего тебе надо, весельчак? Вы здесь от безделья совсем с ума сошли. Явились бы еще всей резидентурой, со значками почетных чекистов на пиджаках. А то тут еще не все поняли, кто я такой.
Воропаев быстро избавляется от остатков улыбки и сухо сообщает:
— Ну, что ты лаешься? Я узнал, что ты здесь, и вот решил заехать. И при чем тут безделье? Я ведь тоже прилетел только вчера. Срочно послали…
— Не придуривайся, я догадываюсь, зачем тебя послали.
Стоя на крыльце виллы, мы смотрим, как у магазинчика через улицу выгружает продукты водитель небольшого грузовика.
— Ну, так все-таки, что тебе нужно?
— Да говорю же, ничего особен ного. Просто сегодня я в Гааге по делам, вот и воспользовался случаем навестить.
Ну вот что делать — рассмеяться своему сентиментальному коллеге в лицо или просто погнать его прочь? Заявление Воропаева, как и вся ситуация в целом, абсурдны: в нашей «конторе» чувствительность не в ходу. Каждый дорожит своей карьерой и без санкции руководства шага лишнего не сделает. Более того, часто из боязни провала не делает и того, что следует. Поэтому Воропаев не мог приехать просто так, это исключено. Тем более, что по установленному жесткому порядку, я все равно обязательно должен был известить местную резидентуру о своем прибытии. Возникает вопрос — зачем он приехал конкретно сегодня? И ответ на этот вопрос мне нужен по возможности скорей.
— Как ты только работаешь в «конторе», с твоей-то тон кой и чувствительной натурой? Ну да ладно, низкий тебе поклон и спасибо за трогательную заботу. Я пойду обратно, меня ждут.
Настырный Воропаев бормочет мне в спину:
— Если будет что нужно — звони.
— Всенепременно так и сделаю. Каждый вечер перед сном, до того как напиться горячего молока и лечь в постель, буду сообщать о событиях дня и обсуждать планы на завтра.
Уже открывая дверь, слышу произнесенное вполголоса:
— Конечно, звони. Тут вообще наших много понаехало. Ты ведь хотел встретиться, поговорить? У тебя какие-то проблемы. Здесь из наших Сибилев, если хочешь, можно с ним устроить встречу.
Вот и ответ на мой вопрос. Отпустив ручку двери, возвращаюсь к Воропаеву.
— Сибилев?! Этот идиот с орлиным профилем? У тебя есть сигарета? Спасибо.
Мы сходим со ступенек крыльца на траву и закуриваем. Сообщение Воропаева прозвучало для меня довольно безрадостно.
— Значит, по мою душу Сибилева прислали. Ты знаешь, он проводил со мной собеседования, когда меня еще только брал и на работу. Помнишь, в этом особнячке на Садовом? Это было в начале восьмидесятых. Как сейчас помню, Сибилев ходил на работу в этот секретный особняк в сером костюме и военных коричневых полуботинках. Сума можно сойти. Милейший человек: он мне говорил, что даже если у человека что-то не так, пятно в биографии, но он производит хорошее впечатление, то он, Сибилев, такого человека все равно рекомендует для работы. А потом зарубил мои документы.
Воропаев впервые проявляет живой интерес к моему рассказу:
— За что?
— Ему не понравилось, что моего прадеда репрессировали в тридцатые годы. В пятидесятые его реабилитировали, но на Сибилева это впечатления не произвело. Если бы мне тогда не помогли друзья отца… Да, и еще одно — несколько лет спустя я имел глупость прилюдно напомнить Сибилеву об этом его пристрастии к форменным штиблетам и получил на свою голову вечного врага.
Воропаев рассудительно и не без оснований говорит:
— Сам виноват. Ноу вас ведь конфликт был еще и по другому поводу. По квартирному вопросу, помнишь?
Конечно, помню, еще бы мне не помнить. Сразу после прихода на работу в нашу «контору», я заскучал на партийном собрании, где шумно и довольно бестолково обсуждались вопросы распределения квартир. Меня, как новичка, эта тема никоим образом не касалась, и я от нечего делать намарал на листке бумаги:
Сменила ночь день трудовой,Не видно неба хмурого.Кому тащиться в Бирюлево,Кому — до цирка Дурова.Невинная шутка в стенах, которые видели вещи и похуже. Старики показывали щербины от пуль в туалетах, где в тридцатые годы стрелялись от безысходности чекисты. Но сидевший рядом со мной Сибилев увидел в этих незамысловатых виршах намек на то, кому достаются квартиры в центре и кому — на окраинах. В доносе руководству он особенно напирал на непочтительное указание на уголок Дурова, как свидетельство отсутствия у автора моральных устоев и уважения к старшим и заслуженным товарищам. Тогда дел о, к счастью, закончил ось краткой и оттого еще более выразительной устной рецензией замначальника главка на незрелое поэтическое творчество: «Бальмонт хренов».
— Ты, Олег, правильно говоришь, у нас всякие конфликты были, но не в этом дело. У нас с Сибилевым разные взгляды на жизнь. Но друг на друга мы смотрим примерно одинаково. С легким отвращением. Ты, наверное, в его группу входишь?
Услышав последний вопрос, Воропаев начинает отсутствующе рассматривать грузовичок через дорогу. Я тем временем разглядываю Воропаева. Но не стоит его больше мучить: все равно, больше, чем ему велено, он ни за что не скажет.