Парижский антиквар. Сделаем это по-голландски

Еще один человек, мелькнувший в моей жизни и исчезнувший навсегда. Вечерний этюд на залитом желтым электричеством перроне. Я слегка грущу и по привычке прикидываю, что именно вмоей неброской внешности могло заинтересовать девушку. Не скрою, подобное внимание приятно, но я не люблю выделяться в толпе. Даже когда толпы нет вообще, как в данном случае, людям моего рода занятий предпочтительно не привлекать взгляды окружающих. Впрочем, о чем это я? Судя по всему, в этой профессии мне долго не быть.
Можно передохнуть и закурить. Неторопливо затянувшись, оглядываю перрон. Пусто вокруг, совсем пусто. Ну и славно. Но на всякий случай не помешает задержаться на площадке вагона и еще раз оглядеть бетонное нутро вокзала. Ну вот, так и есть. По лестнице на перрон, легко прыгая, каучуковыми мячиками скатываются двое молодых людей и в последний момент перед отправлением успевают заскочить в наш поезд.
За окном вагона быстро плывут в темноте огни городов, желтые пятна теплиц, лучи автомобильных фар. Как всегда в новой стране, быстро меняющийся пейзаж исполнен неясного значения и таинственности. Уже через два-три дня тайна исчезнет, заметнее станут надписи на бетонных ограждениях у дорог, дома в придорожной полосе превратятся из средоточия чужой и загадочной жизни в недорогие и не очень ухоженные жилища. Однако пока все еще продолжается вечер знакомства, волнующий и таинственный.
Кстати, насчет волнений и тайн. У меня в этом поезде есть одно небольшое дело. Приветливо улыбаюсь пожилой даме в строгом летнем костюме, сидящей через проход от меня. Она слегка кивает в ответ. Вот оно, кратковременное братство пассажиров. Теперь я могу отлучиться минут на пять-десять, не опасаясь за свой багаж. При первой попытке стороннего человека покуситься на него, дама поднимет шум не хуже корабельной сирены.
Покачиваясь, неторопливо иду полупустыми вагонами. За окнами исчезли россыпи огней города, и только вдали светятся окна сельских домов. Редкие пассажиры читают или дремлют. Не спят и смотрят в черное окно только двое резвых молодцев в спортивных куртках, что имеют опасную манеру прыгать в вагон перед самым отправлением. Спать им не дозволяет характер работы, а к чтению у них, видимо, особого пристрастия нет. Неподвижной сосредоточенности этих молодых людей могли бы позавидовать мыслители древности. Плохо только, что эти два изваяния будут мотаться за мной по всей Голландии, связывая мне тем самым руки и усложняя и без того незавидное положение.
Сев перед ними, фамильярно беру ближнего за мускулистую коленку, обтянутую новыми темно-синими джинсами. Он аккуратно отстраняется.
— Как дела, орлы? Набегались? Напрыгались? Ну не молчите, скажите что-нибудь, а то я решу, что вы и на самом деле голландцы, а не представители славного и героического племени российских разведчиков.
При упоминании разведки глаза у обоих становятся матовыми, как обкатанные морской волной бутылочные стеклышки, и такими же выразительными. По ряду причин собеседники из них никакие, и вести разговор дальше мне предстоит одному.
— Скажите начальству, что я в курсе проблемы и что я не тот, кто вам нужен. Сегодняшняя встреча в аэропорту — провокация, и я попытался вам это показать. Вас дурачат, а вы и купились. Запомните, мои молодые друзья, — доверчивость в нашем деле губительна. Я мог бы рассказать вам на этот счет массу поучительных историй из своей богатой практики, но, нет времени. Я еще в Москве понял, что руководство решило повесить всех имеющихся собак именно на меня. И сюда приехал сам во всем разобраться. Дальше слушайте внимательно.
Оба истукана неохотно скашивают глаза на мой назидательно поднятый палец. Затем они переводят взгляд на меня, и в их глазах столько насмешливого презрения, что становится нехорошо. От этого сказанное дальше звучит гораздо резче, чем хотелось бы.
— Что смотрите? Повторяю, я постараюсь все сделать сам. Не стреляться же мне теперь.
Судя по лицам этих двоих, у них нет уверенности в полной неуместности подобного шага. Но такой радости ни они, ни другие коллеги не дождутся.
 
— Короче говоря, не надо мне мешать, не крутитесь под ногами. Будете за мной таскаться — вот честное-благородное слово, с легкой душой сдам вас полиции. С вашими одухотворенными лицами и крепкими шеями вы вполне сойдете за русских мафиози. «Контора», конечно, непременно заступится, но карьера ваша будет на веки вечные загублена. И последнее: передайте, что я хочу связаться с теми, кто меня разрабатывает. Нам есть о чем поговорить.
Переведя дыхание, завершаю монолог.
— У меня все. Вопросы есть? Вопросов нет. Чудесно. Пока, соратники.
* * *
В Гааге, выйдя из здания аэропорта, приостанавливаюсь и жду, пока трое или четверо человек возьмут такси передо мной. Можно назвать это паранойей, но нам втолковывали несколько лет подряд, что садиться в первую попавшуюся машину ни в коем случае нельзя. И я этого не делаю даже в Москве.
Не знаю и не хочу знать, куда делись двое моих земляков из поезда и вняли они моему совету или нет. Мне все равно. Может быть, они и не интеллектуалы, но дело свое знают. Если они решили продолжать слежку, то второй раз не подставятся. Не будет их, появятся другие. Интерес к моей персоне в этой сонной стране могут проявить многие.
Рослый мулат в белоснежной рубашке с короткими рукавами и галстуке распахивает мне дверь новенького черного опеля:
— Вам куда?
— Институт международных исследований.
Водитель слегка поднимает брови, но ничего не говорит. Я тоже не уверен, что меня ждут в институте в начале первого часа ночи, но ничего другого не остается. На вокзале меня никто встреча ьи не собирался, итеперья надеюсь, что в институте есть дежурный. В противном случае появляется вполне отчетливая, хотя и весьма непривлекательная перспектива провести ночь на улице.
Мысленно возвращаюсь к теме своих новых взаимоотношений с «конторой». Несмотря на цинизм профессии, мои коллеги всегда оказываются удивительно чувствительны к подозрениям в свой адрес. Однажды мне пришлось присутствовать на беседе с полковником из соседнего отдела. Специалист по Латинской Америке, удачливый разведчик, он до этого момента довольно быстро делал карьеру. На беду, его сестра познакомилась и, как пишут в официальных документах, «вступила в связь» с установленным сотрудником французской разведки, работавшим под крышей посольства в Москве.
За сестрой установили самое плотное наблюдение, не поленившись оборудовать ее квартиру всевозможной техникой. Люди из службы безопасности уже вертели дырки для орденов, подслушивая разговоры влюбленной пары. И тут выяснилось самое интересное. Сестра ни словом не обмолвилась французу о месте работы своего братца. А француз, в свою очередь, не подозревая ни о чем. питал к ней самые искренние чувства. Короче говоря, любовная идиллия безо всякой шпионской подоплеки.
Люди из службы безопасности едва не умерли от огорчения. Однако еще хуже досталось братцу — когда моего коллегу вкратце посвятили в эту историю, даже не успев сообщить, что к нему особых претензий нет, он грохнулся в обморок. Просто повалился на пол и потерял сознание. За этим последовала сильнейшая депрессия, сердечный приступ и уход из органов.
Забрасываю руку на спинку сиденья и время от времени поглядываю назад. Улицы пустынны. Ни людей, ни машин. Может быть, мне кажется, но два или три раза сзади мелькнула фара мотоцикла. Наконец она пропадает и больше не появляется.
Ну-с, что мы имеем к настоящему моменту? Про актив говорить вообще не будем, а в пассиве набирается немало. Неизвестная организация, использующая неизвестного сотрудника нашего отдела, вознамерилась сделать из меня козла отпущения. В чем много преуспела, превратив меня в изгоя в родной конторе. Подозрения нашей службы безопасности пали на меня. Встреча с Эрнесто в аэропорту на глазах двух топтунов должна была, по замыслу, не то что подтвердить эти подозрения, а превратить их в уверенность. Спектакль, который я устроил, этот план сорвал. Во всяком случае, очень хотелось бы в это верить.