Парижский антиквар. Сделаем это по-голландски

Но сейчас мне не до таких мелочей. Я жду, узнает ли меня визитер Завадской. И он узнает. Скользнув по мне взглядом, Бортновский совершенно спокойно замечает:
— А вашего гостя я знаю. Не по имени, конечно, а в лицо. Мы ведь с вами вчера столкнулись у антикварного магазина Лорана, разве нет? Удалось найти у него в галерее что-нибудь интересное?
Улыбаясь, киваю, и напряженно слежу за выпуклыми свело-карими глазами Бортновского. Но в них ни тени подвоха. Он, кажется, гораздо больше озабочен продажей привезенных работ и не ждет от меня ответа на свои вопросы.
Бортновский, сопя, срывает бумагу и, небрежно свернув ее, запихивает за кресло. Все это делается под неодобрительным взглядом Завадской. Помогая распаковывать принесенные картины, я спрашиваю Бортновского, что за украшение у него на пиджаке.
Бросив листы картона и оставив на время картины, тот мгновенно распрямляется и разворачивается в мою сторону:
— Это золотой масонский значок.
— Так вы масон?
— Нет, я его купил по случаю неделю назад. Ценнейшая вещь!
Поскольку владелец «ценнейшей вещи» замер, выпятив грудь, и, по-моему, даже затаив дыхание, я был вынужден наклониться к нему, и, цокая языком и крутя головой, многократно выразить свое восхищение. На самом деле гость Завадской не может не вызвать интереса. Что за поразительное сочетание циничной напористости прожженого дельца и наивной тяги к украшательству! Завадская негромко, но довольно внятно бормочет под нос о том, что «кое-кто, подобно папуасу, обожает увешивать себя разными значками и брошками». Бортновскин слегка краснеет.
— А часы можно посмотреть?
Бортновскин с готовностью демонстрирует толстое волосатое запястье с часами диковинной треугольной формы на браслете.
— Тоже золотые?
Бортновский на мгновение задумывается. Потом, искоса взглянув на Завадскую, с ноткой сожаления говорит:
— Нет, позолоченные.
И торопливо добавляет:
— Зато коллекционные. Таких очень немного.
В это время Завадская раздраженно говорит:
— Господа, я не особенно интересуюсь значками и наручными часами. Поэтому хотела бы посмотреть принесенные работы. А потом можете болтать друг с другом сколько душе угодно.
Бортновский театральным жестом срывает остатки бумаги и картона с принесенных работ и расставляет их на стульях. Завадская молча прохаживается вдоль выставленных работ, берет их в руки, разглядывает задники, то есть оборотную сторону. Все это время Бортновский терпеливо и безмолвно стоит в стороне. В общем, происходит непременная в подобных случаях процедура. Затем начинается неторопливый торг.
Я стараюсь понять, какое впечатление на меня производит Бортновский. Несмотря на богатую и по преимуществу негативную информацию на этого джентльмена, должен признать, что Леонид Борисович исключительно обаятелен. Без труда могу представить, как он обволакивает своим дружелюбием клиента, заразительно хохоча, обнимая его за талию и убеждая в достоинствах картины. Правда, человеку с лином мизантропа в таком бизнесе делать нечего. Как говорил по другому поводу один знакомый оперативник с Петровки, «жулик на доверии и есть жулик на доверии. Если у него будут трястись руки и бегать глаза, он на жизнь не заработает».
Завадская не выражает намерения сделать покупку немедленно, и Бортновский начинает снова паковать картины. Насколько я понял, две из них хозяйка дома хочет еще посмотреть и затем примет окончательное решение в течение трех дней.
Увязав работы опять-таки в оберточную бумагу, Бортновский бодро следует за нами в зал. Там мы почти сразу сталкиваемся с Верой. Завадская радостно хватает нас под руки и заводит разговор о том, как хорошо семьи эмигрантов обрастают связями со своей родиной. Наши с Верой взгляды на этот предмет ее не особенно интересуют. Поскольку под «связующим звеном с родиной» она совершенно очевидно имеет в виду меня, я предпочитаю молчать. Оставшийся не у дел Бортновский обиженно отходит в сторону.
Завадская интересуется нашим с Верой мнением о вывешенных картинах. По мне эти сочетания масляной краски и аппликаций ничем не хуже и уж точно не лучше того, что я неоднократно видел на выставках в Центральном Доме художника на Крымском валу в Москве. Более точно определить свое отношение я не могу, поскольку вынужден следить за передвижениями Бортновского. Мне надо по возможности скорее познакомиться с этим типом поближе.
 
Вера излагает свою точку зрения на развешанную по стенам живопись предельно ясно:
— Ерунда. Я сюда приехала только из уважения к тебе, бабуль.
Распахнув глаза, она сообщает мне:
— Алексей, есть несколько вещей, которые недопустимы: нельзя класть локти на стол, есть рыбу ножом и пропускать бабушкины салоны.
— На уважении к бабушкам держится мир. Сегодня не пошел к бабушке на салон — завтра начнет поезда грабить.
Завадская, покосившись на нас, бурчит:
— Однако, быстро вы спелись.
Между тем Бортновский проявляет очевидное намерение покинуть дом. Постояв у картин, перекинувшись парой фраз с пожилой дамой и раскланявшись с двумя господами с сигарами, он направляется к выходу.
Вера между прочим говорит:
— Вот я здесь стою, время теряю. А меня ведь пригласили на ужин.
— Деловой?
— Совсем нет.
— Жаль, что меня опередили.
— Вы неискренни. Вы смотрите, не собрался ли уходить Бортновский. Я совсем забыла, вы ведь здесь по делу. Бегите, а то совсем его потеряете.
Повернувшись ко мне спиной, строптивая внучка своей бабушки идет к какому-то мужчине скандинавского вида, только что появившемуся в зале. А я, виновато вздохнув, тороплюсь вслед за Бортновским.
* * *
Бортновского удается поймать уже на пороге дома Завадской, где он роется в карманах в поисках ключей от машины.
— О! Ты тоже решил оттуда сбежать? Правильно, нечего разглядывать эту дрянь. Я тебе классные вещи подберу. Черт, ключи куда-то делись! На той неделе продал классного Шагала. Недорого, за триста тысяч долларов ушел. Знаешь, черт с ними, с делами! Поехали пообедаем?
Уровень предложенного моим спутником ресторана вполне соответствует масштабу его бизнеса. За два еще не проданных театральных эскиза на многое рассчитывать не приходится, и он ведет меня в «Гиппопотам». Рестораны этой системы с красными жизнерадостными бегемотами на витринах разбросаны по всему городу. Сюда многие парижане заходят поужинать после работы. Особых гастрономических изысков здесь ожидать не следует, но хороший бифштекс с бутылкой красного вина получить можно.
Сделав заказ именно в этом духе, Бортновский с облегчением вздыхает.
— Ну-с, а чем ты занимаешься? Ничего, что я к тебе на «ты»?
— Ничего-ничего. Работаю в нефтяной компании. Доходы позволяют думать о вложении денег. Ну вот я и приехал сюда — мне сказали, что в Европе русская живопись дешевле, чем у нас.
— Это точно. Что тебя конкретно интересует?
— Я не настолько искушен, чтобы точно сформулировать задачу. Хотелось бы несколько вещей по две-три тысячи каждая.
Бортновский даже не задумывается над ответом.
— Мой тебе совет — лучше истрать все деньги на одну или две вещи подороже. Хорошие работы, которые ликвидны, то есть могут быть потом проданы, и которые будут смотреться в коллекции, стоят минимум десять-пятнадцать тысяч здесь и тысяч двадцать в Москве. Это могут быть очень небольшие работы Левитана, Шишкина, Коровина.
— Поэтому я и приехал, что здесь покупать выгоднее.
— Да ты видишь какое дело, выгоднее-то выгоднее, но есть одна тонкость. Для того, чтобы выбрать вешь, нужен профессиональный глаз. Да и глаз может подвести.
— Но ведь здесь можно сделать атрибуцию, то есть экспертизу? Ведь на Сотбис-то, скажем, продают работы с заключением специалистов.
— Конечно. Но дело в тем, что эксперты Сотбис в Москве особым авторитетом не пользуются и их заключения там мало кого будут интересовать. Если ты захочешь продать в России картину, с тебя потребуют заключение специалистов из Третьяковской галереи или Центра Грабаря. А вот они могут отвести твою картину, то есть не подтвердить авторство. И тогда останешься ты со своей липовой живописью, но без денег. Больше того, были случаи, когда западные коллекционеры покупали целые собрания, которые российские эксперты потом отказывались подтверждать. Вот была трагедия!