Опытный кролик
В том же Бранденбурге-800 местные, очень национально настроенные ребята, засветились [258].
— Ты меня не пугай, и не так пугали — свирепея, в ответ сказал белорус. От возмущения он перешел на ты, — Я с германцем, в отличие от тебя сопляка, в восемнадцатом и в тридцать девятом воевал. Он вояка добротный, лютый. Не чета, вашим хлопцам.
— Знаю, отец, — Максим примирительно положил руку на плечо старого солдата, — знаю. Извини, что обидел.
— С одной стороны — хорошая ваша власть. Правильная. Школы открыли, больницы строите, все простому человеку бесплатно [259]. А с другой стороны — несправедливая и больно бестолковая. На одно село вора поставите, и гребет он все под себя. На другое — такого честного, до тошноты, товарища, что ни себе, ни людям жить не даст. А что в городе творится? Да у панов легче бумажку было выпросить, А скажешь что, тут же гребете и правых, и виноватых. Остерегаются вас люди [260].
Ненашев поморщился. Его всегда интересовал вопрос — почему в дни поражений одни селяне бойцов-окруженцев кормили, а другие сдавали красноармейцев и командиров в немецкий плен. С поляками все понятно, для них русские — оккупанты. Плохо замазанные надписи «Долой Советы!», «Пусть живет Польша!» и «Прочь бедняка!» он часто видел на стенах домов [261].
Но и с белорусами не легко. Тут все зависело от поставленного на город, местечко, село, деревню конкретного человека. После семнадцатого сентября целый год вопросы решались самотеком.
В первой волне, стоить новую власть приехали и проходимцы, от которых с удовольствием избавились, мобилизовав на советскую работу в Западную Беларусь. Отказаться, значило лишиться партбилета. Они тем более не понимали ни традиций, ни языка, ни культуры. А уж перегибов от излишней «бдительности» не перечесть.
Постепенно разочаровались и люди, когда-то мечтавшие объединиться. То же повториться и Германии в девяностом году. Одни немцы надеялись сразу влиться в сытый рай, а другие считали их недотепами, не умеющими работать и с мозгами, забитыми пропагандой коммунистов.
Серьезно кадрами занялись через год, в октябре сорокового [262], наконец-то поняв, что бестолковый начальник больше плодит врагов, чем крепит Советскую власть. Но, упустили время, наломав таких дров, что тошно становится.
Панов по опыту знал, нет ничего хуже, чем воевать рядом с враждебно настроенными людьми. Сказка, подарок для разведгрупп и диверсантов врага. Это потом в сознании местных наступил перелом. Когда оказалось, что встреченные где-то хлебом и солью «освободители» из Европы несли им не свободу, а смерть.
Неожиданно капитана окликнули от калитки. Белорус удивился.
— Вот бисова старуха! Никогда не понять, что у баб на уме. То вашим панам отворот, то внезапно поворот. Идите и не бойтесь, она хоть и злая на всех, но тетка правильная. А я на вашей «таратайке» посижу. Трогать не буду, но посмотрю, интересно.
*****Пани Александра снова вспомнила странный взгляд аккуратно одетого большевика. Военный человек без конфедератки или фуражки, по ее мнению, стоял на уровне цивильных недошляхтичей. Но что-то в нем не то. Запах! От всех красных командиров постоянно несло дешевым одеколоном и папиросами, а от этого приятным запахом дорогого капитанского табака. И манерами… Дурой ее никто не считал, и Александра спокойно спросила у дочери:
— Почему пана офицера на порог не пускаешь?
— Мама, ты всегда была против русских в нашем доме! — удивленно возразила Майя.
— Ты что-то путаешь, иначе я бы никогда не вышла замуж за твоего отца. Польской крови в нем, дай Бог четверть, а то и вовсе пятая часть. Сама рассказывала, что есть этот пан офицер умеет, как наш полковник, немецкий знает лучше тебя, раз столь фривольную песенку может перевести, да еще так заразительно и обидно сыграть. Я не удивлюсь, если он сможет тебя и на светский прием достойно вывести. Не хочешь его видеть — я сама в дом приглашу. Ну-ка быстро накрывай на стол. И ту, последнюю, бутылку вина достань.
«Неужели дева Мария услышала ее молитвы и послала дочери хоть такого мужа?»
Максим вошел в дом, чистотой напоминающий операционную. Захотелось резко зависнуть в воздухе или надеть костюм химзащиты. Невольно ощущался прошлый достаток — хорошая мебель, некрестьянская утварь.
Черт! Максим лихорадочно вспоминал читаные мемуары — «Нужно соблюдать этикет: снять фуражку, поклониться, прищелкнуть каблуками и ожидать вечное „пшепрошу“ к накрытому столу».
Тот радовал глаз тарелками, аккуратно разложенными приборами и парой блюд с ароматной пищей. Посредине красовалась бутылка вина с польской этикеткой. Но, не затем он пришел.
— Спасибо, не откажусь, — Ненашев, как умел, перекрестился на изображение девы Марии, патронессе всех женщин земли Польской, владевшей испокон веков их сердцами и умом. За ним интуитивно искренний жест не «заржавеет». Почему военный моряк, вступая на борт корабля, салютует флагу, почему мы протягиваем незнакомцу руку, почему перед поединком склоняем голову перед противником? Традиция и простое уважение.
С религией Саша Панов состоял в весьма простых отношениях. Будучи крещеным, терпеть не мог публичных мероприятий, куда, как мухи на мед, слетались официальные и не очень, лица. Не слушал и проповедей, стараясь судить себя по совести. Но в душе верил, несмотря на то, что крестик на шее давно стал модным атрибутом.
Просто, когда по тебе в упор промахиваются, или подрыв на мине заканчивается ушибами и легкой контузией, совсем не тянет обсуждать математически выверенную теорию вероятности.
А те, кто думает о покорности славян, принявших христианство на Руси, пусть вспомнит почитаемых церковью профессиональных воинов-иноков Александра Пересвета и Андрея Осляби [263], бившихся на поле Куликовом по благословлению Сергия Радонежского. Да и наш покровитель армии Георгий Победоносец не метлу из стрел в руках держит [264].
Старшая Чесновицкая, торжествуя, посмотрела на дочь. Ухажер точно не большевик, а явно потомок русских дворян. Иначе ей невозможно объяснить поведение гостя.
Что можно сказать по этому поводу. Даже товарищ Сталин не возражал против изучения бальных танцев в военных училищах, понимая важность культурного воспитания командиров Красной Армии.
Те же нормы этикета почему-то внушались родителями, состоящими в компартии. Прочитанные книги. Специфика службы и постоянные контакты с иностранцами. Наконец, просто красивые фильмы про советских «Штирлицев» и красных «адъютантов его превосходительства», исчезнувших с телеэкранов в перестроечное время.
А что потом? Тот же ресторан в сериалах превратился центр постоянного мордобоя, разборок или гнездо коварной русской мафии. Жаль, не сняли до сих пор бандитский налет на «Макдональдс». Сочетание криков «всем лежать, на пол!» и «свободная касса!» точно стало бы изюминкой.
Несмотря на внутреннюю раскованность Панова в местных «пьянках», он так и не смог усвоить манеру поведения русских туристов за границей. Выпирающий живот, майка с надписью «Russia» и желание девятого мая загнать немецких коллег по отдыху в неглубокий турецкий бассейн с криками «Хенде Хох», как-то не вяжется с проявлением любви к Родине в чужом доме. Поэтому вел себя у Чесновицких бывший полковник привычно. Вернее так, как вели себя в польских домах кадровые артиллерийские офицеры Красной Армии.
Он опустил на пол тяжелый вещмешок, и внимательно посмотрел на маму девушки. Его мама всегда говорила: не приходи в гости с пустыми руками.
— Простите, пани, за нескромный вопрос. Если не секрет, в каком городе вы застали восемнадцатый год.