Опытный кролик

— Так точно, — рявкнул начальник штаба, заглушая ответ замполита.
— Мило, но глушить друг тоже не надо. Так что общайтесь, знакомьтесь… и вместе тренируйтесь. Ну а я в кадры, — Ненашев, вздохнул, посмотрел на Иволгина и, демонстративно достав очки, нацепил их на нос.
То-то же, сразу минус пятьдесят процентов к милитаризму. Вот так, жить активно, работать на контрастах, но на арену цирка никогда не выходить.
С такими мыслями капитан и начал посещение одного из помещений штаба, украшенного портретом товарища Сталина и знаменитым лозунгом, почти «в кадрах решают все». Ему надо прочитать личные дела новых подчиненных.
Увидеть собственное «досье» мог каждый офицер. По крайней мере, Саша Панов обязательно раз в год расписывался в папке сначала красного, а потом синего картона — мол, сведения правильные, претензий и особых изменений в биографии не произошло. Недоступна одна особая часть — раздел, где хранятся написанные начальниками аттестации и представления.
Кадровик, лицом и телосложением, напомнил Панову «сурового милиционера» из кинокомедии Гайдая, но шутить с ним не стоило.
Значимость и величие читались в облике человека, родословная которого восходила прямо к дочерям Зевса и Фемиды. Те, три богини-мойры не предсказывали судьбы, а следили за их исполнением.
Саша, улыбнувшись, вспомнил свое увольнение. Срок контракта закончился, но рапорт — «далее не хочу, не буду и не надо», вызвал понятное недовольство — предстояло немедленно искать очередного «незаменимого» на оголившийся участок работы. Панов предупредил руководство за полгода, но, естественно, пока гром не грянул, никто не крестился.
Процесс расторжения делового брака затягивался и тогда, для улучшения обмена веществ, Саша, поверх документов выставил несколько достойных стеклянных предметов. На этикетках могучая рука в последнем усилии поднимала боевой топор. Панов объяснил — это дорогая скрепка для его, не менее дорогих, документов. На удивление боевого народа, уволили и «рассчитали» полковника точно в срок, не задержав ни на минуту.
Марка «Хеннесси», одного из лучших французских коньячных домов, поднесенная не взяткой, а с уважением, сыграла свою роль.
Суровый надзиратель за военными судьбами ушел куда-то вглубь. Грозно прогремел связкой ключей и знаково лязгнул металлом двери. Бесшумно шагая, принес три личных дела — два протянул Ненашеву, а третье, нахмурив брови, принялся листать сам.
Капитан сел за стол, специально предназначенный для таких, как он посетителей. Верно, выносить документы из помещения ему нельзя, а читать надо все именно здесь.
Максим поймал заинтересованный взгляд кадровика на ту игрушку, что висела у него на поясе. Вещь изящная, дорогая и невероятно полезная на охоте. Но не для Панова, держать его привычным прямым и обратным хватом неудобно. Да, что-то он умел, но ножевой бой не его конек.
Он вздохнул, вспоминая о прощальном подарке немецких коллег из Интерпола — двух боевых ножах, маркированных знаменитой «белочкой». Но, по крайней мере, ему ясно, каким будет подарок.
Максим уверенно взял в руки две папки в белых матерчатых обложках. Помимо типографской черной звезды на одной обложке выдавлено «Политическое управление РККА». Черт, у замполитов вечно все не как у людей.
Панов открыл самую толстую из них. Личное дело начальника штаба его батальона, старшего лейтенанта Владимира Суворова. Материала для анализа море, страниц около тридцати.
Капитан быстро пробежал глазами анкету — девятьсот тринадцатого года рождения, самый крестьянин из крестьян и никогда не колебавшийся член ВКП (б). Не участвовал, не состоял, не привлекался.
«Почти истинный ариец, беспощадный к врагам рейха», — дернул челюстью Ненашев, вспоминая черно-белый сериал, и тут же дал себе в мысленный подзатыльник. Зачем юродствовать? Жить, а может, и помирать придется вместе. Теперь Саша загасил и пафос, начиная старательно запоминать новые формулировки. Вдруг придется переписывать старую анкету, и надо идти в ногу с эпохой.
Дальше он оценил почерк. Писал «страшный» лейтенант мелкими, сжато написанными буквами с крутым, почти отвесным наклоном. По изученной Пановым методике это говорило о хладнокровии, спокойствии, скрытности мыслей и строгом взгляде на жизнь. На вопрос об идеологии преподаватель рассмеялся, советуя сначала осмотреть книжную полку интересуемого субъекта.
  
Владимир окончил шесть классов школы сельской молодежи, два года буквально отпахал на селе и в двадцать лет призвался в Красную Армию. Странно, дело содержало заявление, датированное годом раньше — слезная просьба зачислить паренька добровольцем в кадровую часть.
И откуда у гражданина милитаристский уклон? Или то особый склад характера человека, готового терпеть все обстоятельства и старательно воспитывать в себе воина?
Военным в России всегда жилось не очень хорошо, а в начале тридцатых и вовсе плохо. Как и вся страна, еле сводили концы с концами, не имели жилья и мыкались по казармам и дешевым съемным квартирам. Это еще ничего, в конце двадцатых не редко можно было встретить жену красного командира, торгующую самогоном из под полы или открыто — телом на панели. В нищей, разоренной гражданской войной, стране каждый выкручивался, как мог.
Можно улыбнуться, но откосить от армии больше мечтал командный состав, чем призывники. Те вовсе не бегали от военкомата, как черт от ладана, и не пели потом басом в караоке «двадцать восемь мне уже». Нервная дрожь от созерцания «зеленых человечков» присутствовала, но по другому поводу, как раз боялись, что в Красную Армию не возьмут.
Максим улыбнулся, кто-то из пацанов, от волнения в предвоенном сороковом году невероятно мучался от бессонницы. Не закрывал глаз целую ночь перед припиской, боясь проспать. Так хотелось служить в армии  [48].
Существовал один огромный, перевешивающий большинство недостатков, плюс. Красная Армия после реформ Фрунзе выступала для бойцов всесоюзной кадровой кузницей и здравницей, впервые досыта кормившей бойцов после полуголодной гражданской жизни. Учили здесь грамоте и давали профессию, позволяющую после демобилизации выйти в люди  [49].
Для отслужившего срок красноармейца открывались невиданные перспективы — найти хорошую работу на селе  [50] или в городе, поступить в техникум на рабфак или даже пойти учиться в институт на престижную тогда специальность инженера. А попутно — получить паспорт и поколесить по стране. К слову, выдавали его и селянам, выбравшим вместо поля стройку или завод. Возрождающейся стране не хватало рабочих рук, и она брала их в деревне.
Отслужив два года, Суворов решил дальше погружаться в бездны военной премудрости и подал документы в Сумскую артиллерийскую школу. Это Максима с ним чем-то роднило. Военные училища СССР всегда предпочитали кандидатов из немногочисленных ребят, изъявивших желание из солдат превратиться в офицеров, делая им значительные послабления и сознательно снижая проходной балл. Редко, кто из них потом покидал армию или флот досрочно.
Мандатная комиссия пройдена на ура. Не удивил. Даже в тридцать девятом, когда плевать хотели на социальное происхождение, в курсанты набирали детей рабочих и крестьян  [51]. Или надо было прилюдно рвать с «чуждыми» родителями, боясь потом не только встречаться с ними, но и писать письма  [52]. Обманщиков без сантиментов вычищали из рядов «краснознаменной».
Так почему Владимир не подал документы сразу? Память услужливо подсказала — в тридцать пятом, кроме отмены карточек и ввода персональных воинских званий, произошло незаметное, но огромной важности в жизни армии событие. В этом году командир, кроме бесплатного пайка и обмундирования, наконец-то смог похвастаться достойным жалованьем  [53].