Тяжело в учении, легко в бою (СИ)

— Конечно, не умрет, — обнадежила девушку Бершанская, — ведь вы долетели, теперь ее обязательно вылечат! А ты молодец не растерялась!
— Правда, вылечат?! — Ира подняла на командира заплаканное лицо.
— Ты же знаешь, какие у нас доктора! — несмотря на оптимистичные слова, голос Евдокии был полон тревоги, — А сейчас иди, приведи себя в порядок! Ты же красный командир!
— Да-да сейчас! Надо только самолет на стоянку оттолкать, — озабочено ответила Ирина.
— Мы с товарищем Стаиным тут сами разберемся, — пресекла ненужное рвение Бершанская. Ирина, будто только сейчас заметила смотрящего на них Сашку:
— Ой, — заполошно вскрикнула девушка, ее лицо полыхнула краской. Хорошо хоть темно и товарищ лейтенант госбезопасности не видит ее зареванную и опухшую от слез!
— Лейтенант Себрова, ты еще здесь?! — построжела Бершанская и Ирина, молча развернувшись, под осуждающее покачивание головы комполка, умчалась в темноту. А Евдокия обеспокоенно посмотрела на Сашку. Парень неопределенно мотнул головой:
— Думаю, по нашу душу прибыли эти ночные. Утром Журавлеву сообщу. Им здесь оставаться.
Евдокия кивнула и, подойдя к самолету, ковырнула пальцем след от пули прямо у передней кабины:
— Повезло Ирке. Когда в Москву перебираемся?
— Завтра собираться начнем.
— Жалко, — печально протянула Евдокия, — только обжились, обустроились. Кто-то на готовенькое придет. То, что площадка не останется без хозяев, было ясно сразу. Сашка подумал, что утром надо будет намекнуть Журавлеву, пусть своих сюда перебрасывает. А то встанут тут какие-нибудь тыловики ленивые, займут хорошее место, уж лучше тогда свой брат-летчик.
— Сколько еще таких мест обжить и бросить придется, пока до Берлина дойдем.
— Это да, — Бершанская посторонилась, давая возможность механикам укатить самолет. Среди техников Сашка заметил и братьев Поляковых, весело перешучивающихся с кем-то из девчонок, и Игоря с Колькой, так и не сделавших ни одного вылета, зато прописавшихся у технарей. Сколько они тут? Чуть больше двух недель. А сколько всего пережито вместе. И ребята его стали фактически одним целым с девушками из ночного и парнями-истребителями, сплотившись в единый боевой организм, способный выполнить любую задачу.
Переброска такого крупного подразделения, оказалось делом непростым. Надо было собрать всю материально-техническую часть, организовать автотранспорт, вагоны, сняться с довольствия, получить кучу бумажек, написать кучу бумажек. Штурманы корпели над маршрутами перелетов. Интенданты сбивались с ног, передавая фронту то, что остается на месте и получая то, что будет необходимо в пути.
И вот, наконец, все закончилось. Убыли железной дорогой летчики-истребители, оставив на аэродроме свои «Томогавки», вокруг них уже крутились механики чужого полка, которому и досталось это американское недоразумение, готовя самолеты к перегонке на свой аэродром. Улетели на своих стрекочущих, как швейная машинка «уточках» девочки-ночники. Уже загружены на платформы и ждут отправки, обитые для маскировки досками и укрытые брезентом «крокодилы». Остальной личный состав размещен по вагонам. Пусто и неуютно стало в землянках и бараках, оставленных людьми. Сашка с Виктором и майором Лукашевичем — командиром 658-го штурмового авиаполка, которому и предстояло занять их место, обходили бывшие владения.
— Ну, вот, товарищ майор, — Сашка обвел рукой постройки, — принимайте хозяйство.
— Спасибо, товарищ лейтенант государственной безопасности, — Лукашевич с радостным удовлетворением огляделся. — Богато вы тут развернулись, — улыбнулся он. Майор был доволен. Ему достался готовый аэродром в отличном состоянии. На войне очень быстро начинаешь ценить комфорт. А здесь теплые сухие землянки для личного состава, баня, штабной барак, специально оборудованная стартовая землянка. Чудо, а не аэродром!
— Богато, — согласился с очевидным Сашка.
— Вас довезти до станции, товарищи командиры?
— Будем рады, — согласился Стаин.
— Тогда, пойдемте. Я машину с водителем в лесочке оставил. Отправлю вас, а сам тут останусь, огляжусь еще раз по-хозяйски.
 
Машиной оказался видавший виды ГАЗ-А с тентованной брезентом крышей. Лукашевич приказал водителю довезти Сашку с Виктором до станции и возвращаться обратно, а сам с видом кота спешащего к чашке со сметаной, рванул обратно к аэродрому. Уж шибко понравилось майору новое место дислокации его полка.
Доехали быстро. Можно было пешком, но придавил морозец, вот и не захотелось мерзнуть, шагая по лесу, тем более, если предлагают автотранспорт. Зашли к начальнику станции, и буквально через двадцать минут заскочили в приостановленный взмахом флажка железнодорожника состав идущий в Волхов, где и стоял, ожидая отправки, их эшелон. Виктор сразу нырнул внутрь вагона, а Сашка постоял на тормозной площадке, глядя на удаляющиеся бараки полустанка. Вот и остался позади очередной этап его новой жизни.
[i] Орден Боевого Красного знамени Монгольской народной республики.
[ii] Вот как вспоминал о Жукове его адъютант Иван Петрович Виткалов: «Сейчас много говорят, что у Жукова был очень жесткий, даже жестокий характер, но Георгий Константинович был очень добрым, внимательным человеком. А когда у самой Москвы стояли немцы, когда в блокадном Ленинграде умирали люди, естественно, тогда было не до сантиментов. Тогда надо было действовать — разжаловать одного и на его место ставить другого. Когда решался вопрос «быть или не быть?», я считаю, только его талант полководца, умение организовать армию на любые действия позволили нам выиграть войну»
 Эпилог 
 
Сегодня с самого утра у нее все валилось из рук. За завтраком она уронила и разбила тарелку с кашей, получив выговор от поварихи тети Даши. Не за разбитую тарелку, а за то, что кинулась собирать кашу руками с пола, частью кидая вкусное варево в рот, а частью складывая на самый большой осколок, чтобы съесть потом.
— Валька, ну-ка перестань. Выкинь сейчас же это в бачок и иди сюда я тебя новую порцию положу! Да как же так! Разве ж можно это в бачок! Ей бы в Ленинграде столько еды, может и мама живая осталась бы! И тетя Капа! А тут в бачок!
— Не выкину! — насупилась девочка, — это хорошая каша! Я ее съем!
— Да зачем? Выкинь в бачок, мы потом ее поросяткам отдадим. Им тоже кушать надо, — заворковала, уговаривая девочку, сердобольная повариха.
— Не выкину! — уперлась Валя, отступая спиной от тети Даши.
— Да как же так? — запричитала повариха со слезами на глазах, — Выкинь! — застрожилась она и, всхлипнув, жалобно добавила: — Пожалуйста. По дряблым морщинистым щекам женщины текли слезы. Ей было жалко эту девочку, дорожащую каждым зернышком поднятой с пола каши. Валя сдалась. Она не хотела, чтобы тетя Даша плакала. Она была хорошая, добрая. Но выкидывать кашу девочка не стала. Подойдя к столу, куда они с девочками составляли грязную посуду, чтобы потом дежурные забрали ее и помыли, она положила туда осколок тарелки с кашей и сказала:
— Не плачьте, теть Даш. Вот, я ее уже не кушаю. Только сами выкиньте, — девочка подняла на повариху виноватый взгляд, — я не могу.
— Выкину, Валечка, конечно выкину. Пойдем, солнышко. Я тебе еще кашки положу. Только ты аккуратненько, не роняй больше. Хорошо?
— Хорошо. Спасибо, тетя Даша.
После завтрака на школьных занятиях тоже ничего не получалось. Мысли разбегались, она была рассеянной, все, что говорили учителя, ускользало от нее. За что и поплатилось. «Неуд» по математике и «удовлетворительно» по русскому языку. Вале было очень-очень стыдно. Вот приедет братик с фронта, спросит, как она училась, пока он воевал. А у нее такие оценки! Ну, и что, что все остальные сплошь «отлично»! Валя сидела на подоконнике и выводила пальцем на заклеенном газетными полосами окне видимые только ей фигуры. Баловаться с подружками не хотелось. Делать уроки тоже. Потом она пойдет и все сделает. И плохие оценки исправит! Но не сейчас. Сейчас ей хотелось побыть одной. Поэтому она и ушла из комнаты сюда, на окно в самом конце коридора. Это было ее любимое «размышлятельное» место. Тут она вспоминала маму, думала о Саше, тут она пряталась от своих детских проблем.