Рассвет (сборник)

— На сборы четверть часа, — бросил Ястребов уже с порога и вышел.
…Земля мягко и неслышно прогибалась под шинами машины. Ястребов вел ее целиной к шоссе. Мы с Димкой сидели на заднем сиденье. В багажнике лежали наши чемоданы, за моей спиной стояла огромная папка с рисунками, этюдами, набросками. Где-то за складкой местности остался наш городок, по сторонам плыла сухая степь, с которой мы так сроднились за два с половиной года. Нам дороги были ее зной и ломкая высохшая трава, запах пыли и внезапные ветры. Мы покидали все это, но уже не было вчерашней боли расставания. У меня было ощущение, что мы покидаем эту землю не навсегда. Буду ли я художником, станет ли Димка инженером — мы приедем сюда, чтобы вдохнуть аромат разнотравья, чтобы заново ощутить, как липкий пот приклеивает к спине рубашку, как после смены сладкой истомой ноет уставшее тело.
На душе было по-праздничному радостно и в то же время беспокоило чувство какой-то потери. Чего-то не хватало. И тут Димка вполголоса стал напевать мотив совершенно незнакомой мне песни.
— Что это? — спросил я его шепотом.
— А разве не узнаешь? — Глаза Димки лучились восхищением. И вдруг я вспомнил, чего мне не хватало. Песни! Во мне вспыхнула, как пламя, ночная торжественная мелодия. Только почему Димка поет что-то незнакомое! Я не стал говорить ему, что я пел ночью совсем другое. Да это и не важно. Главное, что песня жила в каждом из нас, что мы увозим ее с собой, как что-то необозримо величественное и радостное. И я думал: счастлив тот человек, кто имеет такую песню, кто в силах сберечь ее и до конца своих дней!
Печатается по изданию:
газета «Крымская правда»,
Симферополь, 30.01.1968, № 25
  
Тост (фельетон)
 
Райком комсомола давно опустел: все ушли домой пораньше, чтобы подготовиться к встрече Нового года. Только в кабинете первого секретаря зеленым светом горела настольная лампа. Анатолий Делягин, как обычно, задержался. Сегодня для этого были особые причины: впервые в жизни он собирался встретить Новый год вместе с молодежью.
«На вечере будут комсомольские активисты, мои подчиненные, — размышлял секретарь. — Я должен произнести тост — инструктивную, направляющую речь. Я вскрою их ошибки, укажу на недостатки, начертаю перспективы работы на новый год».
Анатолий решил набросать тезисы речи. «Начну так: «Товарищи!.. За отчетный период…» — на этом мысли Делягина прервались. Он потер ладонью лоб — не помогло. В голову лезли вялые, расплывчатые мысли, а энергичных, руководящих слов не было.
Минут десять секретарь сидел, с серьезным видом рисуя на бумаге восклицательные знаки. Мыслей не прибавилось.
Вдруг его осеняло: он достал из стола свой доклад на районной комсомольской конференции. С уважением посмотрел на солидную кипу бумаги: «Для тоста, пожалуй, многовато, сокращу-ка я его минут до сорока».
«Товарищи! За отчетный период, — прочитал он и обрадовался: начало доклада совпадало с будущей речью, — райком комсомола, — не отрываясь, читал секретарь, — как ведущее звено, претворяя и руководствуясь указаниями и директивами, спущенными отделами обкомома, систематически и повседневно выполняя и успешно решая эту задачу, проявил в работе некоторые положительные моменты, заострил факты, которые способствовали выявлению явлений и недооценки важности некоторых событий…»
«Здорово! Пойдет», — с удовольствием подумал секретарь и отчеркнул абзац карандашом. Дальше он читал уже не отрываясь, отмечая абзацы и даже целые страницы.
В комнате царила тишина. Шелест бумаги становился все тише и, наконец, прекратился.
Неожиданно дверь распахнулась, и в комнате появился коренастый мужчина с большой бородой, держа за руку мальчика в белой шубке.
— А-а-а! Старый год! Прощаться пришел? — поднялся из-за стола секретарь… — Ну как, принял дела? — обратился он к мальчику.
— Какой там год… — ответил мужчина. — Три года, как я комсомолец, а билета вы мне еще не вручили… Вот уж скоро сын в комсомол вступать будет…
 
Секретарь понял, что ошибся, и недовольно проговорил:
— Зайдите в будущем году, там разберемся.
— А вы помните меня? — услышал он голос и обернулся. У стола стояла девушка.
— Вы из области? — мягко спросил секретарь, с улыбкой протягивая ей руку.
— Нет, из артели швейниц, но я агроном, — ответила девушка. — Полгода я прошу вас направить меня на работу в деревню. До сих пор мое заявление не разобрано.
Лицо Делягина омрачилось.
— Я руковожу кампанией в целом, мне некогда заниматься отдельными агрономами. И вообще… я занят!
— А ты как сюда попал? — спросил он входящего в кабинет заворга райкома Петю Смирнова. — На вечер разве не пойдешь?
— Стыдно идти, — с обидой ответил Петя. — Ведь из тех, кто там будет, я никого не знаю в лицо. Здесь, — Петя потряс в воздухе объемистой папкой, — собраны справки, постановления, решения, отношения, инструкции, резолюции… Весь год я сидел над ними в райкоме: писал, регистрировал, подшивал, нумеровал… и ни разу не был в комсомольских организациях. И другие райкомовцы не были. Мы оторвались от масс, стали бюрократами…
— Как? По-твоему, я тоже бюрократ? — возмутился секретарь.
Петя не ответил, бросил папку на стол.
«Бом!» — раздался вдруг металлический звук. Папка подпрыгнула, звук повторился.
Делягин вздрогнул. Били часы. Перед ним лежал доклад и лист бумаги, разрисованный восклицательными знаками.
— Над своей речью заснул! — ахнул секретарь.
Тост не получился.
Печатается по изданию: газета «Крымский комсомолец»,
Симферополь, 01.01.1954, № 1,
Соавтор — Л. Федоров
  
Крот и слава (басня)
 
 
 
Однажды поручил лесной народ
 
Кроту возделывать обширный огород.
 
А крот,
 
Любил и славу и почет.
 
И вот,
 
Завидуя известным лицам,
 
Решил наш крот со славой породниться.
 
Все лето дни и ночи напролет
 
Копался в огороде крот.
 
И вскоре
 
Пошла молва в лесу и поле
 
В таком, примерно, роде,
 
Что крот достиг рекорда в огороде.
 
Прослышав новость ту,
 
Медведь послал комиссию к кроту.
 
Собрались звери в огород.
 
Пришла комиссия: осел, баран и кот.
 
И крот, забравшись на пенек,
 
Изрек:
 
— Пусть знает весь народ,
 
Какую тыкву вырастил ваш крот.
 
Не тыква — целая гора.
 
Кто в мире большую имеет?..
 
Сейчас в ней пуда полтора,
 
А сколько будет, как созреет?..
 
Уж я ее лелеял, поливал,
 
От града и дождя рогожей укрывал.
 
Я с нею, как с дитем, все лето провозился,
 
Короче говоря, настолько закрутился —
 
Неделями не стригся и не брился…
 
Комиссия в восторге. Сам осел
 
Три раза тыкву обошел,
 
Смотрел: а нет ли в ней порока,
 
Быть может, гниль и пролежни где с боку,
 
И, наконец, промолвил: — Да!..
 
Подобного плода не видел никогда…
 
И от восторга весь в поту
 
Сказал секретарю-коту:
 
— Пиши: «Дать премию кроту».
 
— Постой! —
 
Вдруг закричал косой.
 
— А где картофель, где капуста, бураки?
 
Где огород? Я вижу только сорняки…
 
А крот в ответ:
 
— Что за беда, коль остального нет?
 
Морковку каждый вырастить сумеет,
 
Кто даже агроподготовки не имеет.
 
* * *
 
Из огорода выгнан крот,
 
Где целый год впустую провозился
 
И пользы не принес и славы не добился.