"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
— Пошли, — потянул его стражник, но мужик заупирался, упал на землю.
— А ну, пошли, паскуда! — стражники стали избивать его, били его древками копий, немилосердно, а мужик орал.
— Не по закону так! Не по божьему, не по человеческому! Пусть барон меня осудит!
Один удар древком копья пришелся ему в голову, но он продолжал орать.
— Суда прошу! Только суда! Имею право!
— Хватит! — крикнул Волков. — Не бейте больше.
Стражники перестали лупить несчастного.
— Давайте его сюда, — солдат подошел к коновязи и сел на колоду.
Стражники подтащили мужика, поставили перед ним.
— Барон занят, судить тебя буду я.
— Я согласен, — мужик кивнул. По подбородку у него стекала кровь, он тяжело дышал. — Я согласен, господин коннетабль.
— Почему ты думаешь, что он разбойник, — спросил солдат у стражника.
— А вот, — стражник протянул Волкову крепкую недлинную палку с ладно привязанной к ней недлинной веревкой, на конце которой висела увесистая свинцовая гиря величиной с мелкое яблоко, — кистень.
Солдат взял и посмотрел вещицу. Вещь была добротно сделана и, безусловно, опасна. Волков раскрутил кистень в руке.
— Вот еще, — продолжал стражник, доставая нож, — тоже его.
Нож был тоже неплох, широкая короткое лезвие заточено до остроты бритвы, крепкая удобная рукоять из дерева. Такой легко спрятать в рукав, таким легко полоснуть по горлу или выпустить кишки.
— И вот еще, — стражник протянул солдату кусок тонкой, но крепкой веревку в пять локтей длинной. — Это все у него взяли. Холоп трактирщика прибежал, говорит, разбойник в трактире. Мы туда, а он там лютует и…
Солдат остановил его жестом руки и спросил у мужика:
— Твое?
— Мое, господин, — кивнул мужик.
— И ты не разбойник?
— Нет, господин.
— А кто ж ты?
— Я из судейских.
Солдат хмыкнул, а стражники и вовсе засмеялись в голос:
— Видели вы его? Из судейских он!
А Волков рассмотрел его повнимательнее: замызганная куртка, почти истлевшая исподняя, рубаха сто лет не стирана, стоптанные башмаки, дурацкая шапка. Волков явно не верил ему.
— Господин коннетабль, не то, что я из судейских, — начал пояснять мужик, — я при палаче служил, но приказы мне всегда секретарь суда давал.
— Секретарь суда? А где этот суд?
— Да в Райсбурге, я оттуда.
— Далеко, — сказал солдат.
— Неблизко, — кивнул мужик.
— А чего ты из богатого Райсбурга в небогатое Рютте подался?
— Так я не в Рютте шел, я шел в Байренгоф.
— И не дошел?
— Почти дошел, так меня по дороге мужик обогнал на телеге. С бабой он был, муку вез. И тут вышли добрые люди при броне и оружии из леса. Мужика побили до беспамятства и бросили, а бабу, коня и телегу с хлебом забрали. То, видно, дезертиры были. А я решил судьбу не пытать и вернулся, пару дней у монастыря пожил, а потом в Рютте пошел. Думал, работу тут какую сыскать, три недели жил, нет, почти четыре, в трактире, поиздержался. Одиннадцать крейцеров трактирщику задолжал. А этот безбожник велел своим холопам меня обыскивать. Ну, я им и дал пару раз, а они за стражниками побежали.
— Складно у тебя все, получается, — произнес Волков. — Вот только как мне тебя проверить. Гонца, что ли, в Райсбург послать? Или, может, дезертиров опросить? Если удастся их поймать, конечно.
Мужик вздохнул, чувствовал, что дела его — дрянь, смотрел в землю.
— Ну, допустим, ты не врешь, — продолжал Волков. — А почему ты из богатого Райсбурга в Байренгоф собрался?
— Так наш старый судья помер, и бургомистр — крыса, городской совет подкупил, что бы своего племянника на пост городского судьи пропихнуть. А тот приехал к нам в город со своими людьми, даже палачей своих привез. Нас всех на улицу пнули. Вот я к своему кузену в Байренгоф и подался. Может, там сгожусь.
— А звать то тебя как?
— Ламме, господин.
— А имя?
— Вроде как Фрицем, маманя звала в детстве.
— Вроде? Не помнишь, что ли?
— Так меня с детства Сычом звали, Фридрихом только поп да маманя.
— Почему Сычом?
— А слух у меня добрый, господин, и ночью я зорок.
— Ночью, говоришь, зорок? — спрашивал солдат внимательно глядя на мужика.
— Зорок, господин.
— И говоришь, что ты из судейских?
— При палаче состоял. И секретаря суда пожелания выполнял.
— А что делал?
— А все, что нужно. Присмотреть за кем, найти кого, с кем потолковать, а кого и приволочь куда надо.
Мужичок Фриц Ламме по прозвищу Сыч был весьма крепок, коренаст. И, глядя на его арсенал, Волков не сомневался, что и найти и приволочь и «потолковать» он может. За ним не станется.
— Раз ты из судейских, так может и грамоте обучен? — спросил солдат.
— Грамотный я, — не без гордости ответил Сыч, — все читаю, а ежели нужда будет, то и написать смогу.
— Развяжите его, — приказал Волков стражникам, — и оставьте нас.
Стражники сняли с Сыча веревки и отошли подальше.
— Прочти, Фриц Ламме, — солдат достал из кошеля письмо ламбрийцев дал его мужику.
Тот взял, стал читать, морщился, старался. Потом виновато поглядел на Волкова и произнес:
— Не могу, господин, буквы вроде наши, а слов не разумею.
Солдат спрятал письмо в кошель, посмотрел на Сыча пристально и спросил:
— Ладно, кистень, нож — понятно, а веревка тебе зачем, душить что ли?
— Зачем же, для душегубства и нож, и кистень удобней и быстрее, а веревка она для тонкой работы. Вот прыгнешь кому на хребет да локотки ею стянешь, чтобы ручкам не сучил без надобности, и волоки его, родимого, куда надо. Веревка вещь очень полезная в моем ремесле.
Ламме замолчал. Ожидая решения солдата. А тот не торопился, сидел, молчал. А пока он молчал, у мужичка потрясывались руки. Он ждал, переминаясь с ноги на ногу. Наконец Волков полез в кошель достал монету в пол талера. Большим пальцем, с кулака, запустил ее в Сыча. Тот ловко поймал ее. Стал ждать, что будет дальше. А дальше Волков заговорил:
— Заплатишь долг трактирщику, сядешь в трактире и будешь сидеть тихо. Пиво пить да слушать. Да смотреть по сторонам.
— Что нужно, экселенц? Только скажите.
— Экселенц! Знаешь, что это слово значит?
— Нет, но так мы все звали нашего судью. А за кем нужно приглядеть в трактире?
— За трактирщиком. Погляди, кто к нему ходит, о чем говорят, послушай если получиться. Узнай, кому пишет он. И с кем письма отправляет.
— Мало кто к нему ходит, только управляющий здешний.
— Управляющий? Соллон?
— Да, жирный такой, вроде Соллоном кличут. В прошлый раз сидели бумаги смотрели.
— А что за бумаги, видел?
— Счета да расписки, сидели, давеча считали что-то.
— А кто еще к нему ходит?
— Вроде никто. Мужики товар ему возят и все вроде. А что мы ищем, экселенц?
— За трактирщиком следи. И за певчишкой одним. Он мне нужен.
— Ла Реньи? — догадался Сыч.
— Да, знаешь, что о нем?
— Ничего, экселенц. К ночи приходит, поет, деньгу берет да уходит. Утра не ждет, в ночь уходит, не боится.
— Это все, что ты о нем знаешь?
Фриц Ламме помолчал, потер себе левый глаз, сплюнул кровь и сказал:
— Еще с бабенкой одной, благородной, лясы в темноте точит. Иногда долго стоят.
— Сам видел? Просто стоят?
— Не приглядывался я, нужды не было.
— Значит, только лясы точат? — спросил Волков, потихоньку приходя в ярость, но стараясь это не показывать.
— Может, малость и обжиматься, я особо не приглядывался. Врать не буду.
— И какой же он, ла Реньи, по-твоему?
— На вид крепкий. Говорю же, не боится по ночам ходить. Никогда, вроде, ночевать не оставался. Как конем ночью управляет, не ведаю. Еду никогда не брал, сыром малость балуется, да вино пьет. Рубаха всегда чистая, а слуг я при нем не видал. Вроде все…
— Понятно, — Волков встал, — ты про бабенку-то язык не распускай, понял?
— Понятное дело, я ж только вам.
— Он мне нужен, сиди, жди его.