"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Ну, что там? Чего вы молчите? — не унимался барон.
Волков залез в кошель, достал талер и подал его посыльному. Посыльный сделал одолжение, взял деньги.
— Передайте графу, что я жду с нетерпением.
Посыльный поклонился и ушел, а солдат третий раз начал читать письмо.
— Да не мучайте вы меня! — орал барон. — Яро, черт вас дери, что там?!
Солдат подошел к нему, сел рядом и положил перед ним письмо от графа.
— Кажется, меня производят в рыцари.
Волков не до конца понимал, что происходит. Толи от вина, толи от поздравлений барона, он был как пьяный.
— Поздравляю, друг! — Барон вскочи и как следует, хлопнул его по больному левому плечу. — Я же говорил вам, что все будет хорошо!
Он опять попытался хлопнуть солдата, но тот увернулся. Уж больно тяжелой была рука барона. А Карл и не заметил этого, он радостно говорил:
— Ну, что, Фольков? Вы еще не передумали жениться на моей дочери? Наш уговор в силе?
— Если вы не передумали, барон, с чего передумывать мне? — отвечал Волков.
— Вот и отлично! — барон повернулся к выходу и крикнул: — Еган, вина неси! Портвейна нам!
Затем он уселся в кресло, стал читать письмо от графа:
— Значит, через одно воскресенье. То есть, время у нас есть, еще десять дней. Успеем купить красный бархат и позолоченные шпоры.
— А зачем нам красные бархат? — спросил солдат.
— Вам нужно красное сюрко, так положено. И еще красная подушка.
— Сюрко? Да кроме нашего сержанта Удо сюрко больше никто не носит. И зачем мне подушка?
— Вы должны быть в красном сюрко на церемонии, а подушка будет вам нужна под ногу для коленопреклонения. И золотые шпоры.
— Золотые? Вы уверены?
— Да нет, конечно. Позолоченные. Пошлете своего холопа в Вильбург, хотя можно и в Байренгоф. У любого хорошего оружейника они найдутся.
— Что еще?
— Три дня поста и молитвы.
— В монастыре?
— Конечно. А еще вас еще потребуется добрый щит, и найти художника? Вам нужно придумать греб. И кони. Кони у вас добрые есть. И копье, точно. Вам нужно рыцарское копье. А еще вам нужно придумать цвета. Цвета и герб.
— Это все, что необходимо?
— Да, Фольков, да.
Барон замолчал, задумавшись, а потом продолжил:
— Интересно, а герцог Ренбау даст вам лен или должность при дворе? Или вы будете свободны? Интересно, интересно…
— А что, по-вашему, лучше? — спросил солдат.
— Конечно, лен. Сначала это будет лен, а потом, для ваших детей, это будет феод, — говорил барон. — Но за кусок земли вам придется воевать, когда вас позовет герцог. Сорок два дня в год вы будете служить герцогу, являться по первому требованию и отказаться можно будет только по болезни.
— Я знаю об этом, но, все же, это будет земля.
— Да, но не всякий лен того стоит. А вот быть пятым конюшим, или четвертым виночерпием, или каким другим придворным, на мой взгляд мерзко. Но…
— Что?
— Вы всегда можете уйти в отставку, в любой момент, а герб и шпоры у вас останутся. Но я думаю, что вам предложат стать свободным рыцарем. Рыцарем без лена и без сеньора. Мне кажется, это для вас лучший вариант.
Волков отпил вина, он заметно волновался. Волновался так, как не волновался уже многие годы, даже когда его производили в корпоралы в армии. То волнение, которое он испытывал перед боем или схваткой было совсем другим. Он сидел и практически видел свой герб на щите. Он еще не знал, что там будет изображено, и какие будут цвета. Но он знал, что у него будет герб. И это было волшебно.
— Я сам займусь подготовкой церемонии. Церковь у нас маловата, но мы сделаем все, как положено. У нас есть десять дней, мы все успеем.
Волков встал.
— Барон, мне нужно выйти, обдумать, прийти в себя.
— Идите, Яро, идите, скажите Егану, что бы позвал мне швею. И скажите мне, какой бы герб вы хотели.
Солдат спустился вниз, во двор. Какое-то время стоял под моросящим дождиком, приходил в себя, а потом пошел в донжон, где встретил управляющего Крутеца.
— Пойдемте со мной, — коротко бросил он и пошел на конюшню.
Вскоре они сидели верхом на лошадях около виселиц, что стояли на центральной площади в Рютте.
 
— Вы знаете, кто это? — спросил солдат, указывая на труп Соллона хлыстом.
Молодой управляющий Крутец прекрасно это знал, это же было очевидно, но он не стал задавать вопросов, а ответил:
— Да, господин коннетабль, это бывший управляющий.
— А знаете, за что его повесили?
— Знаю, господин коннетабль. Он воровал у сеньора.
Волков протянул молодому человеку контракт:
— Барон подписал ваш контракт. Держите и помните, за что повесили Соллона.
— Господин коннетабль, — юноша схватил бумагу, он был растроган, — я никогда, никогда не нанесу барону такого оскорбления. Я всегда буду с ним честен.
— Запомните эти слова, — сказал солдат.
Ночью солдат долго не мог заснуть. Ворочался. И дело было не в храпе Егана и не больной ноге. Он мечтал, мечтал о гербе. Нет, он не мечтал он его представлял, думал, как будет он смотреться на щите. И как щит будет смотреться привязанный к луке седла. И как будут смотреться Еган, верхом, следом за ним, и с оружием, и в его цветах. Он знал, что как только герб будет на его щите и верный человек будет при нем, ни кто больше не посмеет ему тыкать. Сон его сморил глубоко за полночь. А вот выспаться ему не удалось. Свет только стал сочиться в окна, как в дверь начали тарабанить:
— Господин, господин, — неслось из-за двери.
— Еган.
— Встал уже, — сказал Еган, идя к двери и отпирая ее.
На пороге стоял стражник, если не испуганный, то уж точно обескураженный.
— Ну что там у вас опять стряслось? — спросил Волков, садясь на кровати.
— Господин, — произнес стражник, с трудом переводя дыхание после бега, — висельник пропал.
— Что? — не понял солдат?
— Стефана колченогого с виселицы украли.
— А Соллон висит?
— Висит, а ведьминого сына нету.
Волков сидел молча думал, остальные ждали его решения, не произнося ни слова. Сейчас больше всего на свете ему хотелось откинуться в подушки и лежать под теплой периной, придумывая себе герб, но он был коннетаблем, человеком, который отвечал за все вверенном ему феоде. И он произнес:
— Еган — лошадей, монах — поможешь одеться, а ты, — он кивнул стражнику, — беги за сержантом.
— Так сержант еще с ночи на пожарище, — отвечал стражник.
— На каком еще пожарище? — спросил Еган.
— Так ночью трактир сгорел.
— Как сгорел, а почему нас не разбудили? — продолжал допрос Еган.
— Сержант не велел, говорил, что коннетабль еще хвор после ранения.
— Трактир весь сгорел? — с надеждой в голосе произнес монах.
— Весь, — радостно как то сообщил стражник, — вместе с конюшнями, и амбаром, один забор остался, да и тот погорел малость.
— А люди не погорели? — спросил Волков.
— Вроде нет.
— Ясно, иди. Еган, монах чего ждете, одежду, коня мне.
Соллон висел, как поужено, выгнув шею и склонив голову на бок. На другой стороне улицы еще дымились головешки бывшего трактира, да по ним ползали толстые работницы из трактира, собирая то, что не сгорело. Но Волкова горелки не интересовали, он разглядывал конец веревки, на которой висел Стефан.
— Срезана, — констатировал сержант.
— И часто у вас такое бывало? — спросил солдат.
— Первый раз вижу, что бы висельников воровали, — правда, до вас мы людишек не много, что бы вешали то. В основном кнутом да клеймом учили, а вешали не часто. Одного, другого за год, но ни разу у нас их не воровали.
— И кто же мог это сделать? — задумчиво произнес солдат.
Еган, Сыч, сержант и монах молчали.
— Ну! Есть мысли?
— Может он… — сказал сержант.
— Кто? — спросил Еган.
— Вурдалак, мы у него слуг то переловили, вот он и взял колченогого, что бы нового слугу себе сделать.