Не все НПС попадают... (СИ)
Разряжены были обе в пух и прах! Много кружев и лент, весьма открытые блузки, корсеты из тёмно-коричневой кожи, украшенные латунными застёжками. Вообще, латунных украшений было довольно много, в основном разнообразные шестерёнки, даже на маленьких кокетливых шляпках и миниатюрных кожаных сумочках. Кружевные перчатки. Из-под многоярусных пышных юбок выглядывали высокие шнурованные ботинки на каблучках.
Стимпанк, одним словом.
Волосы подверглись работе с пристрастием и превратились в сложные конструкции из кос, закрученных локонов, лент, живых цветов и даже, кажется, драгоценностей. Петька содрогнулся, представив себе визит к парикмахеру за подобным чудом, но потом вспомнил про коррекцию вирт-образа и решил, что больше всего девчонки, должно быть, страдали, пока выбирали между вариантами. Но похвалить, всё же, стоит.
— Леди, вы прекрасны!
— Петя! — обрадовались они хором, подскочили и поволокли его обратно в те кусты, откуда он только что вышел.
— А ты почему не переоделся? — с некоторой тревогой спросила Марина, — тебе костюм не понравился?
— Какой костюм? — не понял Петька.
— Я тебе днём ещё отправила. Распаковывай скорей, пять минут до отправки!
Петька решил, что дурацких вопросов задавать смысла нет — через пять минут и так всё разрешится — заглянул с почту и вскрыл Маринино письмо. Реально, удобная эта штука — автоматическое переодевание!
Костюм явно был в том же стиле, что и у девчонок.
Если брюки и тяжёлые кожаные ботинки с широкими ремнями, металлическими пряжками и металлическими же кованными носами никаких вопросов не вызвали, то рубашка, поверх которой шёл кожаный жилет, в обязательном порядке шейный шёлковый платок, а поверх всего этого — ещё и сюртук (с характерными кожаными вставками!), заставляли опасаться, что с непривычки он во всём этом сварится.
— Часы не забудь! — Марина слегка ткнула его в живот, имея в виду карманные часы на внушительной цепочке.
Что Петьку порадовало, так это тяжёлая трость с мощным латунным набалдашником, а то после утренней дружинной охоты и последующего восьмичасового брожения по тёмным землям, ему всё казалось, что вот сейчас кто-нибудь да выскочит из-за ближайшего укрытия с самыми недружелюбными намерениями.
В довершение выпал элегантный кожаный цилиндр, украшенный гогглами*.
*Очки такие, круглые
и в мощной кожаной оправе,
щедро приправленной винтами,
клёпками и всякими шестерёнками.
Говорят, прототипом гогглов
послужили очки первых авиаторов.
— Всё, на борту себя разглядишь! — Яна распахнула дверь, и они оказались в огромном здании, более всего напоминающем вокзал.
По прихоти системы, а, скорее всего, для меньшего привлечения внимания, двери им открылись не центральные вокзальные, через которые двумя сплошными потоками втекал и вытекал народ, а маленькие боковые. Петька первым вышагнул на крытую вокзальную площадь и едва не был сбит с ног летящим сломя голову мальчишкой-оборвышем. Пацан кубарем покатился в одну сторону, предмет, который он прижимал к груди — в другую.
Воришка — а это был, несомненно, воришка — недобро зыркнул на них близко посаженными глазками, живо напомнив Петьке злобного крысёнка, и юркнул в щель между тюками, ожидающими погрузки.
Марина тут же сделала шаг вперёд и прикрыла своими пышными юбками тускло поблёскивающую вещицу, а Яна махнула рукой вылетевшей толпе преследователей:
— Вон туда побежал!
Мимо них промчалась азартно улюлюкающая толпа, половина из которой явно не знала, кого они преследуют и что — и у кого — было украдено.
Ягуся шустро наклонилась и подобрала с пола — благо, внутри вокзала было довольно чисто — непонятный предмет, быстро спрятала его в появившуюся и тут же исчезнувшую объёмистую сумку и скомандовала:
— А ну, веселей, залётные! Причал номер восемь, а у нас всего три минуты.
23. ДАРЫ И СЮРПРИЗЫ
ДИРИЖАБЛЬ И ПРОЧЕЕ
В стимпанке Петька никогда не был и с любопытством оглядывался вокруг. Сделано было, что называется, с претензией. Огромная вокзальная площадь была накрыта цельным прозрачным павильоном. Стёкла, частью цветные, были вправлены в затейливую сетку металлического каркаса, характерно сильно вытянутую вверх, и общее впечатление в целом напоминало нечто среднее между зимним садом и витражами древних католических соборов. Эта конструкция возносилась на значительную высоту — этажа, должно быть, четыре или пять — и там, в вышине время от времени с пыхтением и лязганьем перемещались непривычного вида механизмы.
Здесь вообще повсюду было много таких деталей, непрерывно напоминающих, что вы находитесь в эпохе царствующего пара: идущие кое-где вдоль стен и конструкций трубы и трубки разных размеров (функционал которых иногда был вполне очевиден, а иногда угадывался с трудом), механические поворотные звонки, специфического вида лампы освещения и подачи сигналов (очень тёплого жёлто-оранжевого спектра). Периодически раздавался характерный звук работающего парового двигателя (если вы хоть раз слышали действующий паровоз, вы представляете, о чём идёт речь). Никакой стали! Повсюду царствовали благородные медь, латунь и бронза.
Зал, по-видимому, предназначался для состоятельной публики. На это указывала и пафосная форма служащих, и вычурные скамьи для ожидания, и полированный прилавок из красного дерева, за которым трудился билетный кассир, периодически вращая ручку сложного устройства, одновременно похожего на старинный кассовый аппарат и старинную же печатную машинку. Этот дивный механизм всего лишь оставлял оттиски на специальных билетных карточках с виньеткой вокзала. Большая часть этих билетов, подумал Петька, должно быть, осядет в памятных альбомах-хламовниках путешествующей публики в качестве винтажной открытки.
Сквозь слегка подкопчённые стенки павильона можно было разглядеть корпуса дирижаблей — огромные кабачкообразные бандуры, к брюхам которых крепились богато отделанные корпуса пассажирских салонов.
Причал номер восемь оказался прямо напротив того места, где они вышли из маленькой рабочей двери — всего-то перейти крытую вокзальную площадь и выйти на платформы. Далее необходимо было войти в кабинку парового лифта — довольно монструозную, хоть и богато украшенную — и подняться на посадочную платформу дирижабля.
Проверяющий билеты швейцар уже начал распахивать входную калитку, как вдруг перед ними выросла кучка весьма неопрятных граждан. Они выглядели весьма колоритно в своих засаленных рубахах с широкими рукавами, кожаных штанах, жилетах и бесформенных кепках, и в иное время Петька не упустил бы возможности разглядеть компанию повнимательнее, а то и пообщаться для расширения кругозора, но первый, самый здоровый мужик прошипел:
— Вы взяли не своё… — и протянул руку к Яниной сумочке.
Медальон под рубашкой резко кольнул, и трость словно ожила в его руках. Он пришёл в себя в тот момент, когда латунный шар набалдашника проламывал висок третьему. Остатки банды с топотом удалялись. С вокзала приближались звуки нескольких полицейских свистков. Судя по дёрганому ритму, стражи закона бежали.
Швейцар замер в замешательстве.
Петька оглянулся на лежащие тела и увидел, что у одного из них практически не осталось лица — трость вломилась прямо в нос и вмяла его внутрь черепа. От этого вида его замутило, но тут Марина развернула его к себе и слегка тряхнула за руку.
— Спокойно! Вы, — швейцару, — сообщите наверх, что следует задержать отлёт на пятнадцать минут для составления протокола, — обрадованный конкретным приказом служитель схватил переговорный рожок и начал в него что-то бормотать.
— Марин, это как будто был не я, — Петька растерянно смотрел на свою трость.
— Разберёмся. На́ пока, вытри. И сделай лицо кирпичом, — она протянула ему совершенно утилитарного вида тряпку, хотя от такой дамы следовало бы ожидать что-нибудь вроде белоснежного платка с монограммой. Из храна достала, наверное.