Кронштадт

— Не упрямься, командир. — Волков сердито попыхивает трубкой. — Вызови буксир.
Он мог бы и по-другому сказать. Дескать, приказываю срочно вызвать буксир. Но не хочет Волков приказывать. Брать на себя командование тральщиком — при живом командире корабля — не хочет. Тем более на «Гюйсе», лучшем корабле дивизиона. И Козырев отлично понимает по тону комдива, что в словах его — не приказ, а совет. Советы же он может принять, а может и не принимать.
— Дойду своим ходом, товарищ комдив, — говорит он.
Тащиться на буксире — с души воротит Козырева от одной мысли о подобной гнусной картине. Вот только бы не налетели… Облачность вроде усиливается, небо тускнеет — это хорошо. Это хорошо. Посвистывает ветер в штагах.
Козырев только теперь замечает: его канадка, висящая рядом с переговорной трубой, располосована шальным осколком. Косо разодраны на спине плотная прорезиненная зеленоватая ткань и меховая коричневая подкладка под нею.
— Пропала канадка, — озабоченно крутит Козырев куртку в руках. — Ах ты ж, японский бог…
Он спохватывается: думает о чуши, о вздоре, когда смерть рядом…
— В этой кампании канадка тебе уже не понадобится, — замечает Волков. — На ремонт станешь.
Ну вот, пошла через край небесной опары серая каша облаков. Везет тебе, Козырев (думает Волков), верно говорят в отряде, что ты в рубашке родился. При такой облачности вряд ли прилетят, а если и прилетят, то вряд ли найдут. Везучий ты, капитан-лейтенант Козырев. Даже погода к тебе благоволит.
Да, ремонт (думает Козырев) — это месяц, а то и больше береговой жизни…
Перед его взором восходит Надино лицо. Только этого недоставало! В море, в плавании, он гонит прочь мысли о Наде. Ни к чему это. Мешает только. Женщина на корабле — издавна знали моряки — приносит беду, несчастье. Нади на корабле, конечно, нет, но — мысли о ней… Они размягчают душу томлением, а душа должна быть тверда как кремень… как вот этот металлический поручень под рукой…
— Штурмана я у тебя заберу, — говорит Волков. — Мне на дивизионе специалист нужен, а Слюсарь уже исполнял зимой его обязанности.
— Что ж, — отвечает Козырев. — Жалко, конечно, отдавать. С ним мне спокойно, а какого еще пришлют?
— Мне и дивизионный механик нужен, — продолжает Волков. — Черничкина у меня штаб ОВРа забирает.
— Механик? Не отдам я вам Иноземцева, Олег Борисыч. Молодой он еще, пусть поплавает.
— Молодой, — кивает Волков. — Пусть плавает. А я посмотрю еще. Как у тебя Галкин служит?
— Сами видели его в деле.
— Скорее слышал, чем видел. Кричит чересчур громко.
— Артиллеристу громкий голос не помеха. Служит Галкин нормально. А что?
— Представь его и Иноземцева к очередному званию.
— Есть.
Наконец управились мотористы — пустили левый дизель. Но — предупредил Иноземцев — полного количества оборотов из него не выжмешь. Максимум восемь узлов. Что ж, и на том спасибо. Надо радоваться, что дали хоть какой-то ход. Всему надо радоваться…
И пошел «Гюйс», прихрамывая, под одним дизелем, к острову Лавенсари.
Из машинного отделения выходит Балыкин. Поднимается на мостик. Лицо у него красное, распаренное.
— Ф-фу, — отдувается он. — Жарко в машине. — И помолчав немного: — С вентиляцией плохо. Не работает вентиляция. — И еще помолчав: — Молодцы бэ-че-пять.
Медленно идет тральщик, кренясь от бортовой качки вправо-влево, вправо-влево. Чайки, исчезнувшие было во время боя, опять появились, летят за «Гюйсом», хрипло вскрикивая. Из машины поднимается на верхнюю палубу Иноземцев. Лицо его, мокрое от пота, искажено гримасой: наглотался, бедняга, выхлопных газов. Он снимает фуражку и жадно дышит, дышит, хватая ртом свежеющий ветер.
  
23 июня 1975 года
 
Неждановы живут на Петроградской стороне, на Большой Пушкарской улице, в старом доме темно-шоколадного цвета. Я заезжаю во двор, потом под длинной аркой, где никогда не просыхает лужа, в следующий двор и тут останавливаюсь возле подъезда, где на двери, не знаю с какого века, уцелела табличка «Звонокъ къ дворнику».
 
Люблю старые ленинградские квартиры. Они сохраняют связь времен. В них просторно, потолки не давят, из-за толстых стен не доносится ни звука. В такой квартире живут Неждановы, которым удалось, в результате долгих хлопот, отгородить свои две огромные комнаты от комнат, тоже огромных, других жильцов. Кусок коридора они тоже отгородили и сделали мини-кухню и мини-ванную. Прекрасная получилась квартира, не то что наши квадратные метры на Гранитной.
Мне открывает Игорь. У него длинные гладкие волосы, русая бородка, усы и дымчатые очки, за которыми не видно глаз. Он приветливо улыбается с высоты своего баскетбольного роста:
— Здрасьте, Юрий Михайлович. Таня вас уже ждет.
В комнате у них гремит магнитофон. Таня вынимает из шкафа одежду и набивает ею чемодан, распластанный на столе. Другой чемодан, уже набитый, стоит возле тахты. У Тани черная, с рыжинкой, копна волос растрепана, зеленые глаза сердиты.
— Уже четверть седьмого, — говорит она мне таким тоном, как будто осталось пять минут до конца света.
— Ну и что? — говорю. — Ты ведь еще не уложилась.
Она, четко стуча каблуками, идет к окну, берет с подоконника металлическую вазочку и возвращается к чемодану. В Таниной манере держаться всегда было что-то демонстративное: дескать, вот она я. Сейчас это особенно заметно. На Тане голубые обтягивающие джинсы и белая курточка из тончайшей синтетики с желтым диском солнца и синей надписью на нем: «Sunny boy», что означает «солнечный мальчик», хотя на самом деле Таня безусловно солнечная девочка. Сейчас очень в моде печатное слово. Газетные тексты переползли с бумажных листов на рубашки. Майка, на которой не значится ни единого слова, просто не смотрится. Я думаю, дело идет к тому, что каждый будет носить на груди свое крупно напечатанное имя — вместо визитной карточки. А на спине можно уместить краткие биографические сведения или, на худой конец, куплет из особенно любимой песни.
Игорь сидит, развалясь в кресле, у магнитофона. Ноги в мятых вельветовых штанах вытянуты на полкилометра. Я вынимаю из папки томик зарубежной фантастики и отдаю ему. Игорь — великий знаток фантастики, он добывает ее неведомыми путями, ею забиты его книжные полки. Он снабжает меня новинками.
— Ну и как? — спрашивает Игорь, небрежно кинув книжку на журнальный столик. — Садитесь, Юрий Михайлович.
Я сажусь в кресло по другую сторону столика. Я говорю, что «Звездная карусель» Фредерика Брауна мне не очень понравилась — пустячки, недоразумения, шуточки… Не чувствуется серьезной писательской линии…
— Ну почему? — мягко возражает Игорь. — У него там рассказ — одинокий человек на безлюдной планете, помните? Он убивает своего спасителя, убивает реальность, лишь бы не расстаться со своим бредом…
— Этот рассказ, пожалуй, лучше других, но… Нельзя ли потише? — киваю я на стоящий между нами магнитофон. — Ужасно неприятный голос.
— Разве? — улыбается Игорь. — Это Элвис Пресли.
Он убирает громкость. Элвис Пресли не становится мелодичнее, но, по крайней мере, не орет теперь прямо в уши. У нас начинается интересный разговор, мы сравниваем рассказ Уильяма Тенна «Срок авансом» со знаменитым рассказом Шекли «Седьмая жертва», я горой стою за моего любимого Шекли — но разве нам когда-нибудь дадут поговорить? Таня бесцеремонно перебивает нас:
— Игорь, сними коврик над тахтой.
Этот темно-красный, в звездах и ромбах, коврик еще в детстве висел над Таниной кроваткой. И теперь, когда Игорь, стоя на коленях на тахте, снимает его с гвоздей, я, кажется, впервые понимаю, что у них не очередная размолвка, а окончательный разрыв. Господи, какие они были влюбленные, когда учились на матмехе! Дня не могли прожить друг без друга. Им было невтерпеж, на четвертом курсе они поженились. Мы и родители Игоря, как водится, помогали молодоженам. На стипендию ведь не прожить, да и потом, по окончании университета, они, математики-вычислители, зарабатывали негусто. А соблазнов, как известно, много.