Кронштадт

Тарахтели мотоциклы, на которых мчались связные — указывать дорогу. Тянулись молчаливые колонны по Нарва-манте и по Пярну-манте… мимо тлеющего Бастионного парка… мимо древних церквей Нигулисте и Олевисте… мимо затаившихся, темным тесом обшитых домов северной части города… вдоль умолкнувших корпусов завода «Вольта» с черными провалами окон… мимо разбитого судоремонтного завода. Шли красноармейцы в пропотевших гимнастерках и моряки в запыленном, неудобном для сухопутного боя флотском обмундировании. Несли на плечах оружие, на носилках — раненых. Зарево ночных пожаров освещало хмурые, усталые, небритые лица. Каски, бескозырки, пилотки… Хруст стекла под сапогами на булыжнике мостовых…
Река эвакуации втекала в Минную гавань, где тесно стояли — кормой к причальным стенкам — транспортные суда. Дробясь на множество рукавов, втекала по трапам людская река. Приняв бойцов и оружие, транспорты — в недавнем прошлом пассажирские и грузовые пароходы — отваливали от стенки, сами или с помощью буксиров, и уходили на рейд, под защиту военных кораблей.
Норд-ост крепчал и надул-таки моросящий дождь. Дождь падал и переставал — будто не принимала его земля, раскаленная огнем.
Нескончаемо тянулась эта ночь.
А под утро, когда главные силы, снятые с берега, уже видели, забывшись, мучительные сны на качающихся палубах, в тесноте судовых кубриков, в Минную гавань начали прибывать части прикрытия. Их отрыв от противника был не прост. Многим бойцам пришлось, приняв на себя немецкий натиск, остаться навсегда в окопах последней черты обороны. Хорошо хоть, что флотская артиллерия молотила всю ночь без передыху, не позволила немцам ворваться в город на плечах отступающих.
Части прикрытия снимали на рассвете. Несколько небольших кораблей было послано с рейда в Минную гавань принять на борт последний заслон. Базовый тральщик «Гюйс» — в их числе.
Медленно, нехотя наступало утро. Небо было как запекшаяся серо-багровая рана.
Старший лейтенант Козырев стоит у сходни, переброшенной с борта тральщика на стенку гавани, — распоряжается погрузкой. Козырев резковат в движениях, речь его отрывиста. Из-под фуражки пущены на виски косые черные мысочки. И лицо у Козырева очерчено резко — черные брови углом, прямой и острый нос, от крыльев которого пролегли решительные складки. А глаза у Козырева светло-голубые, пристальные.
— Ваша рота вся прошла, лейтенант? — спрашивает он стоящего рядом немолодого пехотинского командира с забинтованной рукой на перевязи.
— Вся, что осталась, — хрипит тот. — Сорок семь человек.
— Боцман, — командует Козырев, — разместить!
— Есть! — Красавец боцман, старшина первой статьи Кобыльский, жестом приглашает пехотинцев следовать за собой на ют. — Что, братцы-пластуны, навоевались? Эх вы! Такой город сдали.
— Тебя бы туда, под танки, — бросает ему боец, почти мальчик с виду, зло глядя из-под каски с вмятинами. — Вам-то что, морякам, горячей землей рты не забивает… Борщи хлебаете, на простынях спите…
— Дослужи до дырок в полотенце, сынок, — с достоинством отвечает боцман, — тогда, может, поймешь, что к чему. С Мариуполя никого тут нет? Эх, никак не найду земляков. Ну, располагайся тут, пехота. И по кораблю не шастать!
У сходни — заминка. Сквозь толпу красноармейцев и моряков проталкиваются двое гражданских. Один — невысокий плечистый дядя лет пятидесяти, в мятом черносуконном пиджаке, в кепке цвета железа — очень уж энергично действует локтями. В руке у него крашеный фанерный чемодан с жестяными уголками.
— Куда ты прешь как танк? — Боец с забинтованной головой отпихнул гражданского.
— На кудыкину гору! — выкатил тот налившиеся кровью глаза. — Всю ночь мотаемся, то в Купеческую гавань, то туда, то сюда… А ну, дайте пройти!
Бойцы неохотно уступали его натиску, а он лез напролом. Его спутник, меднолицый парень лет тридцати, молча пробирался вслед за ним к сходне.
— Стоп! — загородил дорогу Козырев. — Назад, гражданин! Не мешайте погрузке войск.
— Эт ты мне? — Гражданин с фанерным чемоданом зло уставился на Козырева. — Эт я мешаю? — И в крик: — Я тридцать лет на флоте! На, читай! — Выхватил из-за пазухи и сунул Козыреву бумагу. — Мы с кронштадтского Морзавода!
 
— Обождите в сторонке, — отодвинул его руку с бумагой Козырев. — Пройдете после погрузки войск.
— Как корабли ремонтировать, так давай, Чернышев! — ярится гражданин. Пот стекает у него из-под кепки на седоватую щетину щек. — А как экаву… эвакуация, так отойди в сторонку?! Плохо ты Чернышева знаешь, старлей! Пошли, Речкалов! — махнул он рукой своему спутнику и двинулся по сходне, слегка припадая на правую ногу.
— Приказываю остановиться! — вспыхнул Козырев, занеся руку к кобуре с наганом.
Трудно сказать, что могло бы тут, в накаленной обстановке, произойти, если б с мостика не сбежал на шум военком тральщика Балыкин.
— Спокойно, спокойно, — слышится среди выкриков его властный голос. — Кто тут шумит?
— На, читай, политрук! — Чернышев, глянув на его нарукавные нашивки, и ему бумагу сунул под нос. — С Кронштадта мы. — И пока Балыкин читал бумагу, Чернышев выкрикивал сбивчиво: — Велели в Купеческую! А там — мать честна! Все в дыму, ночь в Крыму… Вагоны с боезапасом рвутся! Как только ноги унесли. Потом под обстрелом… Всех потеряли… Пока до Минной добрались — все, говорят, кончена посадка… Да как же так! Всю жись на флот работаю…
— Тихо! — возвращает ему бумагу Балыкин. — Без шума. Пропусти этих двоих, помощник.
— Пропущу в последнюю очередь. После погрузки войск. Чей-то из толпы истошный выкрик:
— Долго нас тут мурыжить будете? Скоро немец припрется.
— Не разводить панику! — повысил голос Балыкин. И снова Козыреву: — Пропусти этих. Идите, кронштадтцы.
— Товарищ комиссар! — У Козырева кожа на скулах натянулась и побелела. — Вы ставите меня в трудное положение. Прошу не вмешиваться.
А Чернышев тем временем прошел на борт тральщика, чемоданом задев Козырева по колену. И спутник его меднолицый прошагал по сходне.
— Ничего, ничего. — Балыкин спокойно выдержал острый взгляд Козырева. — Кронштадтские судоремонтники — все равно что войска. Продолжай погрузку, помощник.
Приняв последний заслон (а вернее, не последний, еще мелкие группы могут появиться в Минной), «Гюйс» отвалил от стенки и, миновав ворота гавани, вышел на рейд.
Свежий ветер и качка.
Молча смотрят с верхней палубы «Гюйса» бойцы на опустевшую гавань, на оставленный город. Теперь видны острые шпили ратуши, Домской церкви, «Длинного Германа». Уплывает Таллин. Стелется черный дым над зеленым берегом справа — над Пиритой.
— Нельзя на полубаке, папаша, — говорит боцман Чернышеву, пристроившемуся на своем чемоданчике рядом с носовой пушкой — соткой. — Артрасчету мешать будешь. Жми на ют.
— Молод еще мне указывать, — отвечает сердитый Чернышев. — Тебя еще и не сделали, когда я на линкоре «Петропавловск» в кочегарах служил. На ют! — ворчит он, пробираясь по забитой людьми палубе к корме. — Тут и ногу поставить негде… Отодвинься, служивый, что ж ты весь проход фигурой загородил.
— Куда отодвигаться? — огрызнулся боец в армейской гимнастерке и матросской бескозырке, на которой золотом оттиснуто: «Торпедные катера КБФ». — В залив, что ли? Отодвинулись, хватит.
Малым ходом подходит «Гюйс» к высокому черному борту транспорта «Луга». Звякнул машинный телеграф, оборвался стук дизелей. Боцман Кобыльский уцепился багром за стойку трапа, спущенного с транспорта:
— Давай, пехота, пересаживайся!
Это — легко сказать. Тральщик приплясывает на волнах — вверх-вниз, вверх-вниз. Надо выбрать момент, когда нижняя площадка трапа приходится вровень с фальшбортом «Гюйса». Ничего, приноровились. Потекли вверх выбитые роты прикрытия. Вот и Чернышев со своим чемоданом прыгнул на качающийся трап.
— Будь здоров, папаша, — напутствует его боцман. — Кронштадтским девушкам поклон передай от старшины первой статьи Кобыльского.