Короли алмазов

Корт был в растерянности. Приехав в такую даль, чтобы спасти своего соотечественника, он нашел Хаммонда загорающим в Кейптауне и с юмором рассказывающим о буйном веселье в тюрьме Претории.
Суд должен был состояться 27 апреля, но Хаммонд был уверен, что пленники скорее отделаются штрафом, чем получат срок. Поэтому Корт был в весьма радужном настроении, когда показывал Тиффани достопримечательности Кейптауна — самыми важными были место, где он встретил «Алиду», и дом, где родилась Тиффани — а потом они отправились в Преторию. Не желая, чтобы ее оставляли в Кейптауне, Тиффани вновь начала капризничать, и Корт уступил, поверив заверениям Хаммонда, что в Трансваале стало спокойно.
По сравнению с Нью-Йорком Претория была очень маленькой и сонной. Даже ее младший брат, Йоханнесбург, перерос столицу по части населения и масштабам бизнеса и строительства. Приехавшему из большого города Корту показалось, что Претория состоит из Черч-сквер со зданием правительства в центре и широкой длинной Черч-стрит, на которой находился особняк президента.
Сначала он предполагал посетить Пауля Крюгера, чтобы ходатайствовать за Хаммонда, но его убедили, что в этом нет необходимости. Все заговорщики были в прекрасном настроении, а солидные суммы штрафа, которые, как предполагалось, им предстояло заплатить, не составляли проблем для таких состоятельных людей. Только в ночь перед судом Корта начали мучить дурные предчувствия, когда Барни Барнато сказал ему, что заговорщиков усилено убеждали признать свою вину. Вероятно, была заключена сделка, и обвиняемым гарантировали, что если они признаются в своем преступлении, то будет вынесен более мягкий приговор. Внешне все это выглядело хорошо, признали Корт и Барни, за исключением того, что обвиняли в государственной измене, а за нее полагалась смерть.
— Выпей, — предложил Барни свое излюбленное средство успокоения.
— Нет, — ответил Корт. — Не хочу.
В первый день суда Корт ничего не понимал, потому что судопроизводство велось на голландском языке; он не мог спокойно сидеть на месте и постоянно оглядывал зал. Его беспокоил Хаммонд, который выглядел больным и нуждался в помощи врача; беспокоил судья, который, как говорили, уже потребовал для обвиняемых смертного приговора; беспокоило настроение ожидания сенсации среди зевак и особенно среди представителей прессы. Один из газетных репортеров показался Корту знакомым, но он был слишком возбужден и захвачен происходящим, чтобы размышлять об этом человеке. Слушание закончилось, и было объявлено, что приговор вынесут на следующий день.
— Давай выпьем! — опять предложил Барни.
— Нет, — отмахнулся Корт.
На следующее утро судья как-то подчеркнуто обыденно вышел в зал и, весело болтая со своими помощниками, занял свое место. Потом он предложил женщинам покинуть помещение. Сначала он вынес приговор первой группе обвиняемых: два года тюрьмы, штраф в размере 2 тысяч фунтов стерлингов и немедленная высылка из Трансвааля. В наступившей затем тишине судья надел черную шапочку и посмотрел на четырех зачинщиков. Даже человек с самыми ограниченными познаниями в языке смог понять фразу: «Hangen bij den nek». Хаммонд и трое его друзей были приговорены к смерти.
В зале возникли шум и неразбериха. Корт сидел неподвижно, но он заметил, что Барни направился к помосту, где сидел судья, и начал выкрикивать оскорбления. В полной растерянности Корт вышел на улицу и некоторое время стоял там, пока Барни и его друзья не увлекли его в Претория-Клуб.
— Мы непременно вытащим их, — пообещал Барни. — Выпьешь?
— Да, — ответил Корт. — Выпью, обязательно.
После стольких лет воздержания первый стакан показался ему каким-то безвкусным, второй был уже лучше, а третий — настоящий нектар. Корт задержался в клубе; он даже забыл о Тиффани, ждущей его в гостинице, так он старался избавиться от гнетущего чувства вины за то, что он провалил свое поручение.
Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд и в дальнем конце бара увидел мужчину, который пристально смотрел на него. Это был журналист, которого он встретил на суде, низкорослый, черноволосый и очень знакомый. Да, определенно знакомый. Сейчас, когда он приблизился, Корт увидел его глаза, эти необычные серо-зеленые глаза: глаза Алиды.
 
— Даниэль! — воскликнул он. Инстинкттно он протянул было руку, но потом быстро опустил ее, вспомнив обстоятельства бегства Даниэля из Кимберли. — Никогда не думал вновь встретить тебя, — медленно произнес он.
— Не думали? А вот я был уверен, что увижу вас или вашего друга Мэтью Брайта. Вы непременно должны были вернуться на золотые прииски Трансвааля.
— Я приехал не на золотые прииски, — сердито сказал Корт. — Я приехал увидеть, как вершится правосудие. И у меня сложилось очень плохое впечатление о правосудии в вашей стране!
— Почему? — Дани увидел свободный столик и повел Корта туда, где они могли сесть. Ему было неловко разговаривать стоя с человеком, гораздо выше его ростом. — Приговор был вполне законным. Эти люди пытались свергнуть правительство.
— Они добивались политических и гражданских прав, возможности участвовать в управлении страной, городом Йоханнесбургом, который они построили и сделали процветающим.
Глаза Дани опасно блеснули.
— Они были агентами британского империализма.
— Джон Хейс Хаммонд — американский гражданин, — воскликнул Корт, и…
— И он на содержании у Родса, — прервал его Дани. — Он виноват так же, как и остальные.
— Я доложу об этом президенту Соединенных Штатов, — сказал Корт. — Вы не посмеете казнить американца на основе сфабрикованного обвинения.
— Не посмеем? — Дани откинулся на спинку стула, сложил на труди руки и усмехнулся. — А что вы сможете сделать? Объединитесь с англичанами и пришлете армию? Вот что я скажу вам, Джон Корт: наши силы, может быть, немногочисленны, но мы станем для вас крепким орешком.
— Вы не продержитесь и неделю, — презрительно бросил Корт.
— О, вы заблуждаетесь. Глубоко заблуждаетесь. Взгляните на дело с такой стороны. За что вы будете сражаться? За жизнь одного человека? За принцип? Кроме того, вам придется сражаться на земле, совсем непохожей на вашу, которую ваши солдаты никогда не видели и, вероятно, потом больше никогда не увидят. Тогда как мы будем сражаться за нашу родину. Нашу землю. Вы, иностранцы, пришли сюда, чтобы эксплуатировать ее и грабить наши богатства, но теперь вам придется убраться домой. Это наш дом. Наш народ живет на юге Африки два с половиной столетия. Нам больше некуда идти.
— Много лет назад в Кимберли я говорил тебе, что твой народ должен научиться жить в мире с другими народами.
— Мы будем жить здесь в мире с теми людьми, которые будут подчиняться нашим законам, следовать нашим обычаям и говорить на нашем языке.
— Но вас же меньшинство, — заметил Корт.
Дани сердито сверкнул глазами.
— Только в Йоханнесбурге. В других государствах юга Африки буры превосходят по численности другие национальности.
— Я имел в виду коренное население, — сказал Корт.
— Коренное население? — Дани удивленно посмотрел на него. — Ах эти, — протянул он и махнул рукой, — они не в счет.
— Точно так же, — спокойно сказал Корт, — думали плантаторы южных штатов Америки перед гражданской войной. Интересно, как много общего между твоей страной и моей. Мы тоже потомки иммигрантов, которые приехали на новую землю ради религиозной или политической свободы, чтобы избежать экономических или социальных проблем или просто в поисках лучшей жизни. Эта земля тоже видела фургоны, движущиеся по огромным просторам равнин в окружении воинственных племен. И в Америке кое-кто нашел богатство, когда другие оставались бедными. Но у нас есть то, чего нет у вас, то, что жизненно важно для существования и прогресса великой страны: глубокая вера в необходимость свободы и прав для каждого человека, независимо от его национальности, цвета кожи и веры.
Дани выругался и с шумом поставил стакан на стол.
— Вероятно, вы можете себе позволить такие глупые убеждения. Ведь никто не пытался отобрать Америку у американцев.