Короли алмазов

Но буры покачали головами.
— Лучше мы продадим наши фермы здесь тому, кто больше заплатит, — заявили они, — и купим землю в другом месте. Так нам гораздо выгоднее.
— Вы ничего не понимаете, — медленно произнес Дани. — Вы не понимаете, что значит добыча золота для вас и нашей страны. Придут чужаки-иностранцы со своими иностранными обычаями и образом жизни. Они уничтожат нас и весь смысл нашего существования. Я видел, как это было в Кимберли; это может случиться и здесь.
Дани начал следовать за Робинсоном как тень, сопровождая его на некотором удалении, с болью в сердце наблюдая, как скупался участок за участком. Он проделал много миль по каменистым холмам и скалистым отрогам Винватерсранда — «Края белых источников», в отчаянной уверенности, что он единственный верный патриот этой земли. Он видел и других людей из Кимберли, в том числе и Ханса Зауэра, который подбирал участки для Родса. Потом настал день, которого Дани ждал: он увидел Мэтью.
Когда он обнаружил в вельде знакомый фургон Зауэра, он сумел разглядеть двух мужчин в повозке. Второй мужчина был в широкополой шляпе, и на большом расстоянии его было трудно узнать, но сердце Дани учащенно забилось, когда он осторожно приблизился. Фургон спускался в долину и Дани отлично видел его силуэт на фоне голых скал, не выдавая при этом своего присутствия. Когда фургон остановился, и двое мужчин вышли из него, Дани привстал на стременах и присмотрелся. Мужчины тщательно изучали землю, наклоняясь и осматривая куски грунта. Потом незнакомец выпрямился, снял шляпу и рукой пригладил волосы. Золотая грива волос сверкнула на солнце, и Дани узнал своего старого врага. Он глубоко вздохнул, и его рука непроизвольно потянулась к винтовке и легла на приклад.
Он мог бы сделать это здесь же и сейчас. Убить Мэтью. И исчезнуть, потому что на фургоне Зауэра его было не догнать, а на таком расстоянии его никто бы не узнал.
Дани соскользнул с лошади и привязал ее в стороне. Справа от него был небольшой холмик, откуда открывался отличный вид на долину. Пригнувшись, Дани перебежал к нему и взобрался по склону. Наверху он лег на живот и осторожно взглянул вниз.
Мэтью по-прежнему стоял к Дани спиной и рассматривал осколок породы, держа его в руке. Пока Дани смотрел на него, он что-то крикнул своему спутнику и пошел в сторону от повозки на другой участок земли.
Скользя на животе, Дани передвинулся по краю холма, пробираясь к огромному валуну, который мог бы скрыть его при выстреле, но, нет, Мэтью опять изменил направление, и беззвучно ругаясь, Дани был вынужден сделать то же.
Наконец Мэтью остановился. Очевидно, он нашел что-то интересное, потому что поднял с земли кусок грунта и возбужденно замахал Зауэру; в этот момент он стоял лицом к Дани.
Дани лежал неподвижно. Расстояние было большим — он рисковал промахнуться. Но у него был острый глаз и твердая рука настоящего бура, которая быстро собирала стадо и которая, случалось, сокращала численность английских солдат. Дани поднял винтовку и прицелился.
Но когда он уже приготовился нажать курок, то услышал топот копыт по твердой земле, и два всадника остановились у фургона. Это были буры, и Дани не сомневался, что это были владельцы земли, прибывшие вести переговоры с покупателем. Мэтью поспешил им навстречу. Дани в сердцах опустил винтовку и ретировался.
Вернувшись на ферму, он начал обдумывать свой следующий шаг. Сначала у него было искушение предпринять новую попытку застрелить Мэтью, но здравый смысл подсказывал ему, что это будет глупо. Он заблуждался, считая, что сможет безнаказанно совершить здесь убийство: его связь с Кимберли и его отрицательное отношение к золотым приискам немедленно поставили бы его под подозрение.
Должен быть другой способ борьбы. Его народу нужен был капитал, но Дани не знал, как найти деньги. Осознание роли, которую он должен сыграть пришло к нему не сразу, а как свет, пробившийся в темные уголки его сознания.
Его народу нужны организация и четкий план действий. Только объединившись, они могут защитить свои интересы. Они теряли свою землю и могли потерять основу и смысл существования, если не произойдут какие-то перемены, но совместными усилиями они могли бы вернуть то, что потеряли. Дани знал, что он должен продолжать свою кампанию, продолжать высказывать свое мнение до тех пор, пока ему не удается повлиять на людей и повести их за собой.
 
Сейчас был только один способ добиться этого. Священник в Кимберли научил его читать и писать по-голландски; благодаря Джону Корту он также хорошо знал английский. Вооруженный этим редким для бура сочетанием, Дани поехал в Преторию и предложил свои услуги «Вольксстем», ведущей газете Трансвааля. Редактор принял его на работу, и таким образом со страниц газеты непримиримый национализм Дани стал доходить до более широкой аудитории.
Первая статья, которую он написал, касалась золотых приисков Витватерсранда, которые официально были открыты 8 сентября 1886 года. «На месте палаточного городка Ферейра», писал он, «будет построен город. Он будет назван Йоханнесбург…»
Мэтью пробыл в Трансваале три месяца, скупая перспективные участки золотоносной земли. Он много работал и много играл в карты, кружась в бесконечном водовороте дел, чтобы забыть грызущую его душевную боль. Когда в начале ноября он вернулся в Кимберли, то уже мог держать под контролем свои чувства и спокойно встретиться с любовниками — гораздо спокойнее, как ему показалось, чем они с ним.
В этом Мэтью не ошибся.
Разлад в доме Брайтов начался с его отъезда. Энн и Корт едва глядели друг на друга; они чувствовали себя виноватыми, порочными и униженными. Они поддались минуткой страсти по разным причинам и разрушили свою искреннюю и прочную дружбу. К тому же им предстояло встретиться с Мэтью, которому, очевидно, было известно о случившемся.
Корт был рад тому, что из какой-то глупой сентиментальности он сохранил старый домик, где они с Мэтью когда-то вместе жили; даже старая убогая мебель стояла по-прежнему, как они ее оставили. Он послал слугу привести дом в порядок и на другой день перебрался туда со всеми пожитками. Переезд не вызвал ни удивления, ни сплетен. В городе не считалось предосудительным, когда состоятельный человек жил в скромных условиях, а то, что из чувства приличия Корт в отсутствии Мэтью покинул его дом, было полностью одобрено.
Когда он переехал, Энн вздохнула с облегчением, но скоро одиночество стало просто невыносимым. У нее не было никого, с кем бы она могла поделиться своими проблемами. Дни складывались в недели, недели в месяцы, и напряжение достигло такой степени, что Энн почти ничего не ела и страдала ужасными головными болями. К моменту возвращения Мэтью, она уже убедилась, что беременна.
Беременность еще не была заметна, а Мэтью не задавал никаких вопросов. Фактически, он почти не разговаривал с ней. Он не упоминал ни о том случае, ни о внезапной перемене места жительства Корта. При посторонних он обращался с ней с предупредительной вежливостью и старался не оставаться с ней наедине. Если у них к обеду не было гостей, Мэтью уходил в клуб. В такие вечера, сидя одна за огромным столом, Энн чувствовала на себе обеспокоенные и сочувственные взгляды слуг, но ни разу не допустила, чтобы маска спокойствия слетела с ее лица. Однако она не могла скрыть фиолетовые тени под глазами, ввалившиеся щеки и исхудавшие руки и плечи.
К Рождеству она была уже на пятом месяце беременности и понимала, что пришло время рассказать обо всем Мэтью. В этот вечер у них были гости, и когда они ушли, Мэтью как обычно повернулся к Энн спиной и направился в свою комнату. Но она окликнула его. Он удивленно посмотрел на нее холодным взглядом и молча вернулся в гостиную, закрыв за собой дверь. Он не сел, а продолжал стоять, ожидая, пока она заговорит.
Энн глубоко вздохнула. Ее сердце учащенно билось, а во рту пересохло. Тот факт, что Мэтью выглядел необыкновенно привлекательным в этот вечер, не облегчал ее задачи произнести то, что она хотела сказать.