Короли алмазов

Фредди запрокинул голову и захохотал.
— Ставить под сомнение твою честь! Ты считаешь, моя дорогая Изабель, что она безупречна. Сколько лет Эдварду? Четыре года, я думаю. А я точно знаю, что не был в твоей постели с тех пор, как родилась Джулия.
Изабель удивленно посмотрела на него. Она предпочла бы его обычный приступ безумия этому открытому проявлению враждебности.
— Да, это так, но твое заявление не делает тебе чести. Я и сама могла бы обвинить тебя кое в чем.
— Например?
— По крайней мере, если бы Эдвард был сыном Джорджа, то он бы не стал бояться воды, — резко ответила Изабель.
Фредди застонал и судорожно сжал бокал в руке.
— Не смей говорить об этом. Я не хочу, чтобы ты об этом говорила.
— Я буду говорить то, что хочу. Посмотри на себя, ты же настоящая развалина! Это сделал твой дорогой братец — это все организовал Мэтью из мести, потому что ты…
Фредди вскочил и с такой силой схватил Изабель за руку, что на ее нежной коже остались следы. Почти вплотную приблизив к ней свое лицо, он угрожающе прошептал:
— Опасные слова, миледи, очень опасные!
Изабель вырвалась и бросилась к двери. Она уже распахнула ее, когда Фредди закричал ей вслед:
— Я заткну твой рот, миледи. Да, и все остальное тоже. Эдвард — твой ублюдок, и я позабочусь, чтобы у тебя больше не было таких.
Фредди повернулся к столу, чтобы налить себе еще вина, а Изабель поспешно поднялась к себе в комнату. Она не заметила испуганного лица своего старшего сына, который прятался за портьерой в коридоре, стараясь не думать о том, что он только что услышал.
Наконец Изабель заснула, но в страхе пробудилась от странных звуков и ощущений. Ей было жарко, не хватало воздуха; в комнате раздавались громкие потрескивающие звуки. Сев на постели, она с ужасом увидела яркое пламя, пляшущее вокруг нее: полог кровати был охвачен огнем! С криком она бросилась к двери, но пламя образовало преграду на ее пути к свободе. Задыхаясь от дыма, Изабель повернула к окну. Ворвавшийся в комнату холодный воздух только раздул огонь, а земля была слишком далеко, чтобы прыгать. Набрав побольше воздуха в легкие, Изабель закричала. Огонь подбирался все ближе. На ней загорелась ночная сорочка, и когда боль обожгла тело, она сбросила ее и забилась в угол. Как завороженная смотрела она на огненную стихию и наконец решила, что лучше рискнет прыгнуть, чем сгореть заживо. Но когда она вновь добралась до окна, дым не дал ей дышать, и ее обнаженное обессилевшее тело упало в огонь.
Первое, что она почувствовала, была боль: резкая, всепоглощающая боль. Долгое время это было единственное, что она ощущала: она не могла ни видеть, ни слышать; все ее ощущения поглотила боль, которая терзала ее тело в те минуты, когда она выходила из забытья.
Постепенно боль стала стихать, ее сознание достаточно прояснилось, чтобы она могла понять, что ее тело полностью забинтовано. Она поняла, что голова у нее тоже забинтована, поэтому она не может ни видеть, ни слышать. Но только в этом ли причина? Или после пожара она стала слепой и глухой? Изабель в своем коконе уже поправилась настолько, что стала переживать за свое будущее.
Наконец настал день, когда с ее головы сняли бинты, и она с учащенно бьющимся сердцем открыла глаза. Ослепленная яркостью света, она сразу же закрыла их опять. Но она могла видеть, могла слышать, ее органы не пострадали. На лицо ей надели белую маску с прорезями для глаз и рта для того, как она думала, чтобы защитить ее от инфекции.
Вскоре Изабель уже могла говорить и узнавать людей. Ее родители приходили навестить ее вместе с ее незамужней сестрой Элизабет. Мать Фредди и его сестра Мэри тоже навещали ее. Даже Николас приезжал из Лондона. Детям разрешили только взглянуть на нее в полумраке комнаты, чтобы они не испугались бинтов. Только Фредди не приходил, и никто о нем даже не вспоминал.
Наконец Изабель спросила о Фредди. Сначала ей сказали, что он не покидает своей комнаты, но потом она узнала правду: он не покидает своей комнаты, но эта комната находится в изолированном западном крыле дома, где его сторожат день и ночь. Ни у кого не вызывало сомнения, что это он поджег спальню Изабель, и теперь, когда безумие полностью одолело его, он вынужден будет оставаться взаперти.
 
Пленница повязок и бинтов, Изабель с нетерпением ждала, когда ей разрешат пользоваться своими руками и ногами. Сначала ей позволили увидеть руки.
Потом она поняла, что врачи хотели постепенно подготовить ее к виду рук, чтобы она была готова к самому худшему. Но в тот момент она с ужасом безмолвно смотрела на изуродованные огнем, покрытые красными рубцами руки, которые когда-то были такими нежными и изящными.
Ей надели на руки тонкие перчатки и Изабель осторожно дотронулась до маски, закрывающей ее лицо. Что скрывается под ней?
Теперь, когда с нее постепенно начали снимать бинты, каждый день приносил ей новые открытия тех увечий, которые она получила. Сначала она не могла смотреть на себя; уродство того, что она видела, вызывало у нее отвращение. Врачи терпеливо объясняли ей, что со временем наступит улучшение, хотя на многое надеяться не стоит. Навсегда исчезла безупречная гладкость ее нежной кожи, сменившаяся отвратительными шрамами и красными пятнами. Одна сторона ее тела пострадала больше, и к ней уж больше не вернулась прежняя способность свободно пользоваться правой рукой и не исчезла хромота в правой ноге.
В один из дней Изабель села на постели и потребовала зеркало.
— Я бы не советовал вам, — сказал врач.
— Я хочу знать самое худшее. — Она приготовилась. Ей подали зеркало, и она секунду помедлила. Как странно выглядела она, подумала Изабель, в белой маске, с неровными пучками волос, торчащими во все стороны. Волосы уже начали отрастать, по-прежнему золотистые, но в них появились серебряные пряди. Она подала знак снять маску; сиделка стояла перед ней, держа зеркало дрожащими руками.
Доктор медленно снял с нее маску, и сдавленный крик вырвался из груди Изабель, когда она глянула на свое изуродованное лицо. Она ожидала увидеть шрамы и красную стянутую кожу, но была совершенно не готова к такому отвратительному уродству. Левая сторона пострадала меньше, возле уха даже остался участок не тронутой огнем кожи, как напоминание о ее прежней красоте. Правая же сторона обгорела очень сильно, ожоги уже зажили, но новая ярко-лиловая кожа так стянула правый глаз и рот, что лицо совершенно перекосило.
У Изабель к горлу подступила тошнота, и ее вырвало. Она заплакала от отвращения и ужаса, и горячие слезы полились у нее из глаз.
— Вытрите мне лицо! — крикнула она сиделке. — Мне противно дотрагиваться до себя.
Когда ей принесли чистую одежду, а маска снова закрыла ее лицо, Изабель немного успокоилась.
— Кто обнаружил пожар и вытащил меня из огня? — спросила она.
— Камердинер вашего мужа, мадам.
— Я хочу поговорить с ним.
По этому случаю Изабель оделась очень тщательно. На нее надели строгое черное платье, скрывавшее ее от самой шеи до ступней ног. Вместо маски на ней была черная шапочка с густой вуалью, опущенной на лицо. Руки скрывали черные перчатки, а на опухшие ноги были надеты бархатные тапочки. Нигде не было видно ни дюйма ее тела.
Камердинер вошел и смущенно остановился перед ней, приготовившись услышать слова благодарности от леди, которую он спас.
— Вы ждете моей благодарности, не так ли?
— Нет, миледи, — солгал он.
— Вероятно, вы рассчитываете на награду?
— Нет, — ответил он более уверенно.
— Или, по крайней мере, хорошие рекомендации. Мне кажется, это мой брат, лорд Николас, нашел вас, верно? Через своего знакомого, мистера Рейнолдса? Значит, они уже знают о вашем мужестве.
Слуга промолчал. Атмосфера в комнате была насыщена болью, от которой ему хотелось бы убежать.
— Я не сделаю того, что вы от меня ждете, — сказала Изабель, — потому что мне было бы гораздо лучше, если бы вы оставили меня в огне. Лучше мне было умереть. Взгляните на мое лицо, молодой человек, и вы поймете, почему!