Игры судьбы
– Мария, ты меня видишь? – спрашиваю.
– Вижу, только глаза и остались, – отвечает она. Три месяца я была около неё – прикорну на стуле, посплю немного, и опять ухаживаю за ней. Дали мне барсучьего жира смазывать кожу, а я его нигде даже подсунуть под бинты не могу, только на запястье немного удалось подсунуть. Профессор увидел – замахал руками: «Перестаньте, нельзя!». Я медсёстрам коньяк, конфеты покупаю, чтобы они лучше ухаживали, а они даже перевязок не делают, мол, всё равно умрёт…
Через три месяца от неё завоняло – гниёт заживо, а бинты не снимают. Я вызвала брата Павла из Новосибирска, да ташкентская родня подъехала. Захожу я к профессору, говорю: «Забираю я сестру, раз вы не лечите». «Она всё равно умрёт», – говорит он. «Так пусть умрёт дома», – ответила я. Закрыл он голову руками, чтобы не видеть – он не имел права отпускать, и мы унесли Фёклу на носилках. Только носилки и были казённые. К тому времени простыни, подушки, матрас уже были нашим заменены. Участковый врач отказалась ходить к нам: зачем забрали из больницы? А мы и сами не знаем, правильно ли поступили. Да и какие мы медики, все неграмотные – кто что знал, что подсказывали люди, то мы и делали.
Павел привёз овечьего кала, сметанкой приготовленного. Сняли мы бинты – ужас! Где у неё раньше резинки были на трусах – рука проваливается, такие канавы. С груди подняли коросту – оказалось, это не кожа, а сгнивший бинт, под ним лужа гноя. Раздели всю, намазали где калом, где мазью, и лицо – сплошная короста. Стала её лицо каждый день барсучьим жиром обливать, а сестра смерти молит, просит: «Отвезите меня в больницу, тут вы мне долго умереть не дадите!». Я говорю ей: «В больницу к тебе я больше шага не сделаю!» Боли у неё были ужасные, как она терпела – не знаю, лежала голая под пологом…
Однажды короста с лица, как маска, снялась, и мы увидели, что… вся её красота осталась! Даже лучше стала, помолодела – ни одной морщинки не осталось! И с этого времени стала она поправляться. Я уже давно во Фрунзе съездила, уволилась, и всё была около сестры. Три месяца в больнице, и восемь месяцев дома у неё. Тамара-Ханум приезжала несколько раз, навещала, сочувствовала, но материально не помогала, я все свои сбережения истратила. Пошла как-то посмотреть свою старую квартиру,
а там эвакуированные живут. Вещи мои – все у домоуправа, сохранились.
В общем, когда сестра на ноги встала, я её приодела, и пошли мы к участковому хирургу, которая отказалась к сестре ходить. Она даже лицо закрыла: «Неужели это Маслова Фёкла?».
Потом повезла я сестру во Фрунзе – у меня же там квартира оставалась. И вот, надо же так – приехали мы в апреле, а в мае сестра умерла от камня в жёлчном пузыре. Ей неправильно диагноз поставили – мол, поджелудочная железа больная. Стали ей через день после поступления операцию делать, а уже жёлчь разлилась – камень прорвал. Ничего не смогли сделать! Зря были все мои труды… Я продала квартиру, переехала в Ташкент, пошла работать в больницу в отделение грудной хирургии – нянечкой, а скоро меня сделали младшей медсестрой. Так жизнь и прошла.
Никаких секретов долголетия я не знаю. Работала всегда, себя не жалея и вперёд не загадывая. Детей у меня не было… Жалеть об этом? Опять же – на некоторых детей посмотришь да и думаешь: «Не стоит». Иногда старушки мне даже завидуют: свои-то дети их совсем заели. Вот скоро
Пасха, я заказала новое платье, из ситчика. Всё перестирала, перегладила, накрахмалила. Отчистила всю кухню – пойдём, покажу.
Всё это мне говорила 90-летняя женщина, Анна Степановна Пережигина, которая без стона не могла подняться с дивана и ни-че-го не видела! При этом вокруг всё сияло чистотой в её маленькой квартирке на улице Хименко, в Петропавловске. Блестели стёкла фужеров в шкафу, сияли белизной накрахмаленные салфетки, связанные когда-то руками умелой хозяйки. Я вспоминала свою неухоженную квартиру, и мне было стыдно.
– У меня же ещё сестра живая, ей 96 лет! – продолжает рассказ моя собеседница. – Спрашивает как-то своего сына: «Зачем барана завели?». Он пошутил: «Умрёшь – будет тебе на поминки». Сноха его остановила: «Зачем так шутишь? Не узнать дело – кто вперёд умрёт». Так и случилось – восемь лет уж его нет, а сестра есть. У сына большая собака была, он всё ей головы бараньи покупал, а люди не знали, что для собаки. Шушукались: «Криминалист, а головы бараньи ест».
Как живу? В восемь часов утра просыпаюсь, кровать заправляю – видишь, какая она у меня нарядная, как невеста! Потом поищу себе на завтрак что-нибудь сделать – пельмени часто делаю с куриным фаршем. Потом
делаю то, что с вечера надумала. Сегодня хотела стёкла почистить, да солнце горячее – не буду (на стёклах – ни пылинки). После обеда – когда как. Врачу говорю: «Что со мной? Аппетитом не страдаю, температуры нет, а вся больная, и в туалет ходить – проблема». – Я слушаю Анну Степановну и поражаюсь – в комнате ни пылинки, белейшие салфетки накрахмалены, хрусталь перетёрт, на кухне и-де-аль-ный порядок, и всё это – у слепой хозяйки… А пожилая женщина продолжает:
– Раньше у меня нога кривая была – поломала в Ташкенте, когда пришёл состав с ранеными. Тесно было, у нас с другой женщиной раненый на носилках, она мне говорит: «Сдай назад!». А сзади лежали другие носилки, вверх ножками. Я оступилась, упала и копчик сломила – перелом, ушиб. Сложили, да неправильно срослось, и так жила несколько лет. Рухман, доктор в мединституте, занимался этими проблемами, к нему всегда большая очередь была. Я попросила профессора, с которым работала, он поговорил с Рухманом, и мне исправили. Замуж можно было выйти, да у меня ничего не было. Тогда деревенские понятия были у всех: замуж идти – надо перины, подушки, половики тканые, полотенца вышитые иметь, а у меня не было. Пока всё завела – время ушло…
Фёкла-сестра у нас ни на кого не похожа была. Два брата и я – похожи, а она – ни на кого, ни на отца, ни на мать, красивая! «Выблядок» её иногда звали. Может, и не наших кровей – отца-то подолгу дома не бывало. А кто говорил – на Костю, дядю, похожа, он в церкви пел…
Была она добрая, весёлая. Все вещи, что из-за границы привозила, раздавала родне. Помните, я говорила – её в богатую семью взяли? Старший сынок Костя трёх лет от дифтерита умер, а муж и двухлетний Дима – от оспы. Больше Фёкла замуж не выходила – а как, когда «сидишь на колёсах» – всё время в разъездах? Девушка ли я? Нет, конечно. Двадцать лет я встречалась с мужем подруги – и никто не знал! «В своём лесу сырость не разводят»… А теперь всё – в далёком прошлом… Вспомню – кажется, это не моя жизнь была, а какое-то кино.
Давно, давно нет ни Анны Степановны, ни её последней сестры…
И только эти страницы хранят память о жизни их семьи, их самих…
ПОСЛЕДНЕЕ ФОТО
«Жив смерти боится» (укр. пог.)
– Родилась я в Сумской области, Краснопольском районе, в селе Хмелёвка – на Украине, в 1911 году. Ещё до революции переехали в Казахстан – из-за земли. Не все, старшие дети остались на родине, у них уже семьи были. Купили родители
в Симаково Мамлютского района избушку. С ними нас было четыре сестры. Взяли землю, сажали по крестьянству… Потом отец поехал в гости к сыну в Самару и там умер. Что делать женщинам в деревне? Мы и надумали переехать в город Петропавловск. Сначала я приехала к двоюродной сестре Ольге Степановой, она устроила меня на мясокомбинат в мясопорционный цех. Много ли тогда воровали? Нет, милка, вот как перед Богом клянусь! Зачем воровать? Нам раньше по 20 копеек за килограмм обрези по многу выписывали – целыми брикетами. Ну а есть там, на работе, конечно, ели. Потом переехала мать с сёстрами.
Как-то на вечере у подружки познакомилась я с парнем – Григорием Михайловичем Поповым, дружили с ним полгода. Целовались ли? Нет, милка, раньше не целовались, это щас целуются. Посидим возле нашего домика в Рабочем посёлке, на улице Парижской Коммуны, и расходимся. Мне 18 лет, ему – на три больше, это было в 1938 году. Была я девчонка совсем – кудрявая-кудрявая, и он хорош собой – смотри, плохой, что ли? Стал он мою мать просить: «Мы хотим пожениться». Согласилась мать, увёл он меня к себе, стали жить вместе.
