Когда рассеется туман

Он откинулся чуть назад, затем подался вперед, завороженный картиной. Я заметила, как странно, неподвижно висели вдоль тела его длинные руки.
Он все стоял, наклонив голову, впитывая в себя увиденное, когда за его спиной хлопнула дверь и в библиотеку, с китайской шкатулкой в руках, ворвалась Ханна.
– Дэвид! Мы придумали, куда отправимся в этот раз…
И замолчала, когда Робби обернулся и поглядел на нее. Он чуть улыбнулся, и эта улыбка так преобразила его лицо, что я даже подумала, не приснились ли мне грусть и меланхолия. Лишившись серьезности, оно стало открытым, мальчишеским и очень симпатичным.
– Простите, – пробормотала порозовевшая, растрепанная Ханна. – Я приняла вас за брата.
Она поставила шкатулку на край кушетки и торопливо одернула белое платье.
– Прощаю, – улыбнулся Робби еще веселей, чем в первый раз, и снова повернулся к картине.
Ханна уставилась ему в спину, не зная, куда деваться от неловкости. Она, как и я, ждала, что он наконец подойдет, подаст ей руку, назовет свое имя – как это принято, когда знакомишься.
– Так много сказано – и такими скупыми средствами, – сказал он наконец.
Ханна посмотрела на картину, но ее загораживала спина Робби. Не зная, что ответить, она только смущенно вздохнула.
– Невероятно, – продолжал он. – Вы так не считаете?
Его невоспитанность явно сбила Ханну с толку. Ей ничего не оставалось, как подойти и встать рядом.
– Дедушка не очень любит эту картину, – пытаясь выглядеть беззаботной, сказала она. – Считает ее дешевой и вульгарной. Поэтому и засунул ее сюда.
– А вы сами как считаете?
Ханна будто впервые посмотрела на полотно.
– Может быть, она и дешевая. Но уж точно не вульгарная.
– Откровенность не может быть вульгарной, – кивнул Робби.
Ханна украдкой взглянула на его профиль, будто собираясь спросить, кто он, как попал сюда, почему любуется дедушкиными картинами у них в библиотеке. Она действительно открыла рот, но не смогла найти нужных слов.
– А зачем ваш дедушка повесил ее тут, если считает вульгарной? – спросил Робби.
– Потому что это подарок, – ответила Ханна, радуясь, что наконец-то знает ответ. – От одного важного испанского графа – он приезжал к нам охотиться. Это ведь испанский художник.
– Да, Пикассо. Я и раньше видел его работы.
Ханна удивленно подняла брови, и Робби улыбнулся:
– В книге, мне мама показывала. Она из Испании, у нее там оставались родные.
– Испания… – мечтательно повторила Ханна. – А вы ездили туда? Видели Куэнку? Севилью? Бывали в замке Алькасар в Сеговии?
– Нет. Но мама так много рассказывала мне о родных местах, что мне казалось, я их знаю. Я часто обещал ей, что когда-нибудь мы вернемся туда вместе. Лучше зимой – ускользнем, как птицы, от английских холодов.
– Но не этой зимой?
Робби ошеломленно взглянул на Ханну:
– Я думал, вы знаете. Моя мама умерла.
У меня перехватило горло, и тут распахнулась дверь, и вошел Дэвид. Я заморгала от досады, желая, чтобы он исчез, пришел чуть попозже, чтобы успела завершиться маленькая драма, которая только-только начала разворачиваться на моих глазах. Но зритель не имеет права вмешиваться в спектакль, и все уже было решено. Первый акт закончился, пришло время второго.
– Вижу, вы уже познакомились, – лениво улыбаясь, сказал Дэвид. Он вырос с тех пор, как я видела его последний раз. Или нет? Может быть, дело в том, что он по-другому двигался, держался и потому казался незнакомым – старше, взрослее.
Ханна кивнула и неловко отодвинулась. Глянула на Робби, но не успела сказать ни слова, как дверь снова хлопнула и в комнату ворвалась Эммелин.
– Дэвид! Ну наконец-то. Мы чуть не умерли со скуки. Так хотели поиграть в Игру! Мы с Ханной уже решили, ну почти решили, куда… – Тут она увидела Робби. – Ой! Здрасте. Вы кто?
– Робби Хантер, – ответил Дэвид. – С Ханной вы уже знакомы, а это моя младшая сестра, Эммелин. Робби учится со мной в Итоне.
– Вы пробудете у нас выходные? – спросила Эммелин, краем глаза взглянув на Ханну.
– Да нет, подольше, если не надоем, – ответил Робби.
 
– У Робби нет никаких планов на рождественские каникулы, – объяснил Дэвид. – Так что он вполне может провести их с нами.
– Все каникулы? – переспросила Ханна.
Дэвид кивнул:
– Нам же самим будет веселей в компании. А то мы тут с тоски засохнем.
Даже издалека я ощутила раздражение Ханны. Она положила руки на китайскую шкатулку. Правило номер три – только трое могут играть в Игру: придумывать сюжеты, планировать путешествия – испарялось на глазах. Ханна глядела на брата с нескрываемым осуждением, которое он предпочел не заметить.
– Посмотрите-ка на эту елку, – с преувеличенной бодростью предложил он. – Давайте начнем наряжать ее прямо сейчас, если хотим успеть к Рождеству.
Девочки остались стоять, где стояли.
– Ну, Эмми, – сказал Дэвид и переставил коробку с игрушками со стола на пол, старательно избегая взгляда Ханны, – покажи Робби, что надо делать.
Эммелин поглядела на сестру. Ее раздирали противоречия. С одной стороны, она разделяла негодование Ханны и очень хотела поиграть в Игру, с другой – младший ребенок в семье, она выросла с ощущением, что всегда будет для старших третьей лишней. А сейчас Дэвид выбрал ее. Позвал помогать. Возможность стать второй, а не третьей оказалась неодолимой. Расположение Дэвида, его дружба – сокровища, от которых не отказываются.
Эммелин украдкой взглянула на Ханну и улыбнулась Дэвиду. Взяла из его рук сверток и начала разворачивать стеклянные сосульки, демонстрируя каждую Робби.
Ханна поняла, что проиграла. Пока Эммелин радостно взвизгивала над забытыми за год украшениями, Ханна расправила плечи – побеждена, но не сломлена – и, забрав китайскую шкатулку, вышла из библиотеки. Дэвид с притворным смирением следил за ней. Когда она вернулась, уже с пустыми руками, Эммелин подняла голову.
– Ты представляешь, – сказала она, – Робби никогда в жизни не видел фарфорового ангела!
Ханна, прямая как палка, проследовала мимо нее и села на ковер. Дэвид подошел к роялю, занес над клавишами руки. Потом плавно опустил их, осторожными касаниями пробуждая инструмент к жизни. И только когда и рояль, и все слушатели настроились на нужную ноту, заиграл. Одно из самых прекрасных, на мой взгляд, произведений. Вальс си минор Шопена.
Это может показаться невероятным, но в тот день в библиотеке я впервые слушала музыку. Живую музыку, я имею в виду. Я смутно припоминаю, как мама пела мне, когда я была совсем маленькой, потом спина ее согнулась, а песни куда-то исчезли. Да мистер Коннели, что жил через дорогу, доставал, бывало, волынку и играл жалостливые ирландские мелодии, когда напивался в кабачке в пятницу вечером. Но тут я услышала что-то совсем другое.
Я прижалась щекой к перилам и закрыла глаза, отдаваясь волшебным парящим звукам. Не могу сказать, хорошо ли играл Дэвид, – с чем мне было сравнивать? Мне его игра казалась и кажется безупречной.
Когда последняя нота все еще звенела в солнечном воздухе, Эммелин сказала:
– Дай теперь мне поиграть. Это какая-то не рождественская музыка.
Я открыла глаза, а Эммелин начала старательно исполнять рождественский гимн «О, придите, верные». Играла она хорошо, и музыка была приятная, но волшебство куда-то исчезло.
– А вы играете? – спросил Робби у Ханны, которая, скрестив ноги, молча сидела на полу.
Дэвид хохотнул:
– У Ханны много талантов, но к музыке они не имеют ни малейшего отношения. – Он хитро улыбнулся. – Хотя… после того как я узнал о тайных уроках, которые ты берешь в деревне, кто знает…
Ханна посмотрела на Эммелин, которая виновато пожала плечами.
– Оно как-то само вырвалось.
– Я предпочитаю слова, – холодно сказала Ханна. Она развернула сверток с крошечными солдатиками и покачала их на ладони. – Они меня лучше слушаются.
– Робби тоже пишет, – сказал Дэвид. – И здорово пишет, между прочим. Он поэт. Несколько его стихов напечатали в этом году в школьной газете. – Он поднял повыше стеклянный шар, по ковру разлетелись радужные блики. – Как там то, которое мне больше всех нравится? Про разрушенный замок?