Кутящий Париж

Она протянула ему руку, которую он ласково пожал, после чего Леглиз расстался с нею такой же спокойный, как и пришел. Оставшись одна, Жаклина взглянула на часы: они показывали четыре. Ей пришло в голову, что обыкновенно в этот час Томье отправлялся в клуб или к знакомым, если не ожидал ее. Что-то он делает в этот печальный день? Без сомнения, Жан, как и Этьен, оставался у себя, чтобы сговориться с секундантами и приготовиться к опасному поединку. Госпожа Леглиз представила его себе в обширной мастерской, где она обыкновенно находила его или за чтением при ярком свете, падавшем из широкого окна, обращенного к северу, или лежащим на диване, между тем как его глаза следили за голубоватыми струйками дыма от папиросы, клубившимися в пространстве. И вдруг Жаклиной овладела мысль бежать к нему, повидаться с ним, поговорить в последний раз; это желание было так сильно, что она не могла ему противиться. Напрасно говорила она себе, что после отвратительной жестокости Жана накануне с ее стороны было гадко выказывать ему предупредительность. Страсть возражала на это: «Как знать, может быть, последнее усилие восторжествует над его упорством? Может быть, он ждет только случая выказать себя человеком? Как я стала бы раскаиваться, если б не предоставила его Жану. В сущности, чем же я рискую? Неудачей? Стыд немного прибавил печали. А вдруг я добьюсь своего!»
Она поднялась с дивана, точно к ней вернулась вся ее прежняя живость, кокетливо причесала волосы, освежила водой заплаканное лицо, желая быть красивой и нравиться. Потом молодая женщина надела черное платье, вышитое стальными блестками, которое нравилось Томье, как сделанное с большим вкусом, и прикрыла свои прекрасные волосы маленькой кружевной шляпкой. Не говоря никому о своем уходе, не требуя экипажа, госпожа Леглиз спустилась во двор и вышла на улицу. Она шла быстро. Движение освежало ее. На воздухе воспаленные от слез глаза перестали гореть, а на щеках выступил румянец. Она почувствовала, что кровь живее обращается у нее в жилах; вместе с физической бодростью к Жаклине вернулась и ясность мысли. Через полчаса она дошла до дома, порог которого так часто переступала, и поднялась наверх. На звонок появился лакей, который не был нисколько удивлен ее приходом. Этот человек совершенно не знал, какие важные перемены произошли в жизни его господина.
— Барина нет, — просто сказал он, давая дорогу Жаклине.
— Хорошо, я подожду.
Она миновала гостиную, вошла в мастерскую и села, не снимая шляпы и накидки. Ее волновала смутная радость среди этой знакомой обстановки. Что бы ни случилось, она была теперь уверена, что еще раз увидит Жана, поговорит с ним, попросит его. Пускай он объявит ей наедине, позабыв все ласки, презрев все клятвы, что разлюбил ее и любит другую! До сих пор он не осмеливался это сделать и каждый раз старался пощадить ее, успокоить, даже обмануть, только бы не огорчать. Но теперь ложь была уже невозможна, надо было высказаться напрямик. И госпоже Леглиз хотелось убедиться, хватит ли у него мужества выказать себя таким же суровым к ней, каким он был вчера в присутствии Этьена. Она не допускала мысли, чтобы он устоял перед нею с глазу на глаз под обаянием ее присутствия. Он, пожалуй, скажет ей, что хочет взять назад свою свободу, но не скажет, что намерен обрызгать ее кровью. В противном случае он перестанет быть Жаном Томье, которого она знала и который любил ее настолько, чтобы уметь искусно лгать. Молодая женщина нетерпеливо встала и прошлась по мастерской.
Она приблизилась к маленькому столику, на котором Жан обыкновенно писал все свои письма. Тут стояла приготовленная чернильница и лежал развернутый бювар. Жаклина наклонилась над ним, точно в надежде, что на бумаге сохранился отпечаток того, что Томье написал на снятом с бювара листке, и глаза ее приняли пристальное выражение на бледном лице. На печати, валявшейся тут же, виднелись следы черного сургуча. Значит, последний запечатанный Жаном конверт носил на себе знак траура. Жаклина подсела к столу, потупив голову перед этим доказательством того, что он готовился к смерти. Она просидела таким образом неопределенное время совершенно неподвижно, переворачивая в своем страждущем мозгу зловещие мысли. Появление лакея около шести часов потревожило ее. Слуга приблизился со смущенным видом:
 
— Сударыня, я должен сказать вам, что барин, должно быть, не придут до обеда… Из клуба приходили за чемоданом, и я пойду их одевать.
— Ах, — произнесла дрожащая Жаклина, — так он не придет до ночи… Да, это так!..
Судорожная улыбка мелькнула у ней по губам. Она не могла громко досказать свою мысль перед этим человеком, который не должен ни о чем догадываться. Молодая женщина подошла к столу, села и набросала на листке следующие слова:
«Я у вас, Жан, и жду вашего прихода. Мне надо с вами поговорить хоть одну минуту, а еще нужнее вас видеть. Не согласитесь ли вы прийти? Я не хочу упрекать вас, но обращусь к вам только с просьбой, первой и, вероятно, последней, потому что до сих пор вы один просили меня всегда о чем-нибудь. Сжальтесь надо мною, Жан, потому что, как бы то ни было, я не сделала вам ничего дурного!»
Слеза, скатившаяся из ее глаз на бумагу, послужила вместо подписи этой записки. Жаклина положила ее в конверт, который запечатала и подала слуге.
— Передайте, пожалуйста, это господину де Томье и скажите ему, что я буду ждать ответа сколько угодно времени.
Лакей с озабоченным видом поклонился госпоже Леглиз, потому что любил эту Женщину за кротость ее улыбки и речи. Когда он вышел, она опять села и стала терпеливо дожидаться, изнемогая в смертельной тоске — жестокое искупление часов блаженства! День клонился к вечеру, на часах пробило семь. Госпожа Леглиз подумала: «Этьен будет ломать голову над тем, куда я девалась. Все равно, я не уйду отсюда, пока не сделаю последней попытки». Наконец, немного спустя, в соседней комнате послышались шаги. Молодая Женщина вздрогнула и выпрямилась. Дверь отворилась, лакей вошел один. Робко, точно с сожалением, приблизился он и сказал:
— Барин велел мне передать вам, сударыня, что он не знает, когда вернется, и покорнейше просит извинения.
Водворилось тягостное молчание. Склонив голову, Жаклина спросила:
— Ваш барин приказал вам не оставлять меня здесь?
— На этот счет мне ничего не было сказано, — отвечал лакей, понизив голос. — Разве вам угодно оставаться, сударыня?
— Еще минут десять. Не беспокойтесь обо мне, я напишу несколько слов и уйду…
Он посмотрел на нее с недоумением, однако послушно удалился. Оставшись одна, Жаклина перестала сдерживаться и дала волю слезам. Так вот до чего дошло: Томье отказался прийти на ее смиренный, жалобный призыв! Первый раз сознание непоправимого горя овладело Жаклиной. До этого грубого подтверждения печальной действительности она все еще сохраняла надежду. Она верила в человека, которого любила; она не могла ошибиться в нем так страшно. Тот, кого она считала добрым, бескорыстным и честным, не должен был оказаться злым, продажным и подлым. В одну минуту все переменилось. Но если ее разум должен был подчиниться ужасной очевидности, то сердце не мирилось с нею. Жестокое негодование поднималось в нем против несправедливости бросившего ее любовника. И в этой внезапной экзальтации, охватившей Жаклину, ей показалось невозможным покориться несчастью, которое для нее было крушением всего. Она вспомнила, что сказала однажды Томье на этом самом месте: «Конец твоей любви будет концом моей жизни».
Она не была лгуньей и то, что обещала, имела привычку строго исполнять. Вдобавок стоит ли жить с этой необъятной скорбью, которая терзала ее? Неужели ей подвергаться всем испытаниям явного разрыва? Она не была способна утешиться, как другие, в потере одного любовника любовью нового. Она объявила Жану: «После тебя — никого». Она решила исполнить обещанное, чтобы показать этому человеку, что значит слово женщины.
Жаклина поднялась со стула, прошла в спальню и здесь, холодная, спокойная, ясно понимавшая все, выдвинула ящик стола у изголовья постели. Она вынула оттуда маленький револьвер, который не раз внимательно рассматривала раньше, любуясь его стволами вороненой стали. С этой минуты, решив свою участь, Жаклина вернулась в кабинет и села опять в большое кресло, на мягкой спинке которого сохранился еще отпечаток плеч любимого человека. Тут она погрузилась в задумчивость в полутьме сгущавшихся сумерек, все еще рассчитывая на порыв раскаяния, слабости, который заставил бы Томье вернуться. Но ее ожидания не сбылись. И вот, когда пробило восемь часов, когда ночной мрак окутал комнату, последняя надежда угасла… Молодая женщина приставила дуло револьвера к виску. В потемках блеснул свет, грянул сухой треск выстрела, за которыми снова водворились еще более глубокая темнота и тишина: тело госпожи Леглиз осталось неподвижным, но ее нежная душа отлетела.