Белый Шанхай. Роман о русских эмигрантах в Китае

Вернулась победителем:
– Папа! Идем камешки в пруд кидать!
Это лучшее из развлечений. Нет предела восторгу, когда плоский голыш подпрыгивает над водой и исчезает под ветвями ив.
Нина не любила Китти. Заботилась о ней, покупала все что надо. Даже книги ей читала. Но одна оброненная фраза перечеркивала все: «Я ее стесняюсь».
Ей были важны не собственные чувства, а оценки других. Ей были неприятны люди и вещи, которыми нельзя прихвастнуть на тиффине. Только поэтому Нина не замечала, что на волосах вокруг макушки Китти всегда горит северное сияние – перламутрово-сизый отблеск. Что Китти вся карамельно-ягодная: чистые цвета – блеск белков, свежесть щек, глаза-смородины. Не ребенок, а фруктовый десерт.
Нина выпроводила Аду, когда та попросила вернуть деньги за лечение Серафима. Все было по закону: вот контракт, вот пункт, где сказано, что по окончании рабочего дня фирма не несет ответственности за работника. Серафима подстрелили, когда он самовольно вечером поехал с клиентом в магазин и напоролся на грабителей. Если клиент пожелает, он может компенсировать затраты на операцию. Так что обращайтесь к нему.
Ада слушала, понурив голову. Когда она ушла, Клим чуть не силком вытащил Нину на лестницу, чтобы Китти с няней не слышали его слов.
– Зачем ты это делаешь с собой? – в ярости спросил он. – Зачем ты делаешь все, чтобы любить тебя было невозможно?
Нина побледнела, вскинула тонкие брови:
– С какой стати я должна тратить деньги на эту девицу? Если ей захотелось оплачивать лечение Серафима, я тут при чем?
– Он крестил твою дочь.
– Он расстрига. Ничего священного в его особе я не вижу… Он предпочел стать боксером и охранником, он знал, на что идет. А если ему все мозги отбили, так это не моя вина.
Клим смотрел на нее и думал: чего добивается эта женщина?
– Дело не в Серафиме, а в Аде. Ты ей до сих пор не можешь простить Даниэля Бернара. Ты даже на подлость готова пойти, чтобы ей отомстить.
Нина передернула плечами:
– Можешь возвращаться к ней – я тебя не держу.
– Папа! – закричала Китти. – Нá тебе жука! Смотри, он дохлый!
Розовое платье в грязи – Нина в ужасе будет.
– О, кого я вижу! – раздался голос Фернандо Бурбано.
Не веря своим ушам, Клим повернулся. Неувядаемый дон шел к нему, раскрыв объятия: в одной руке шляпа, в другой – мороженое на палочке. Следом трусили Рубен и остальные телохранители.
– Клим, дорогой мой! Сколько лет, сколько зим! Я уж думал, тебя посадили.
Китти спряталась за отцовскую ногу.
– Ба! – воскликнул Фернандо. – Это что за прелестное создание? Ты что, женился на какой-нибудь китайской вертихвостке? У ты какая! – Дон показал Китти козу. – Ну, чего боишься? Дядя Фернандо добрый, он тебе жениха найдет – потом, когда вырастешь. Раз уж я тебя встретил, давай поговорим, – сказал он, увлекая Клима к ближайшей скамейке.
Телохранители встали в отдалении.
Клим взял Китти на руки. Каждый раз, когда Фернандо появлялся в его жизни, дело кончалось неприятностями.
– Знаешь, кто такая мадам Нелли Мелба? – сладко спросил дон. – Всемирно известное сопрано! Раньше эту Мелбу только в театрах слыхали, куда билетов не достать, а теперь ее пением каждый дурак может наслаждаться. Понимаешь, куда я клоню?
Клим исподлобья смотрел на него. Черт знает, что за идеи гуляют в этой безумной башке.
– Нам радио нужно – вот что! – захохотал дон Фернандо. – Здесь, в Шанхае! И знаешь, кто его будет делать? Ты! Я уже помещение снял и передатчик поставил. Техники тоже есть. А ты у нас как раз болтун-разговорник. Как тебе работенка, а?
– У меня уже есть…
– Не огорчай меня! Клим, это ведь чудо какое-то – беспроводная телепатия!
  
2
 
Двадцать третьего декабря 1925 года в иностранных газетах появилось объявление о том, что, к сожалению, комиссар полиции Макэуэн, его заместитель Уайер и инспектор Эверсон, по чьему приказу была расстреляна демонстрация студентов, вынуждены оставить свои посты.
Китайская пресса была возмущена: «Убийцам – смертная казнь!», «Муниципальный совет только на словах осуждает преступников: каждому из них выделена огромная пенсия!»
 
От греха подальше Фессенден попросил уволенных полицейских покинуть Шанхай.
Проводы были пышными: банкет с памятными подарками, речами и клятвами. Отцы города говорили, что Эверсон поступил, как подобает истинному англичанину: он до конца выполнил долг, защищая вверенный ему участок.
Фессенден жал руки Макэуэну и Уайеру:
– Джентльмены, у меня нет слов, чтобы передать мои соболезнования. Вы стали заложниками большой политики. К сожалению, мы должны сейчас заигрывать с аборигенами, иначе могут возникнуть стихийные бунты. Если я могу что-то сделать для вас…
Уайер склонился к его уху:
– Возьмите на службу моего сына. У вас открылась вакансия помощника… Роберт легко справится с этой работой.
Фессенден заверил его, что все будет сделано в наилучшем виде.
  
3
 
Грозный Хью Уайер, старый Хью Уайер сел на катер, чтобы добраться до парохода и уплыть в Англию. Люди на пристани махали ему вслед. Он ни на кого не смотрел. Наверное, догадывался, что махать ему – это тоже часть политики.
Мотор катера заревел, бурая вода вскипела за кормой. Когда Хью сорвал с себя шлем и бросил его за борт, Роберту показалось, будто отец снял с себя голову.
Опиум часто вытворял с ним забавные штуки, если не считать вечного насморка и слезливости в глазах.
Иногда он слышал, как разговаривают между собой его пальцы. Они могли обсуждать законопроект о введении в Муниципальный совет трех представителей местного населения или же дрались из-за ерунды: кому держать ложку или кому первому идти мыться.
Лиззи временами становилась похожей на даму пик. Голос ее звучал как песня.
– Что ты намерен предпринять? Мы продали свой дом и переехали в этот сарай, мы живем в кредит…
Что это за песня? Какой-нибудь марш?
– По твоей вине я потеряла журнал…
Нет, вероятно, элегия. Лиззи говорила, что играет на мандолине элегии – «жалобные песни» по-гречески.
– Ты будешь ухмыляться мне в лицо или все-таки ответишь? На что ты собираешься содержать семью?
– У меня есть доля в публичном доме.
– Прекрати издеваться! Я серьезно спрашиваю!
Двойка пик, Шао, сунулась в дверь. Ее тут же побили:
– Подите вон! Вы не видите, мы разговариваем? Роберт, у меня нет денег платить жалованье прислуге. Ты не хочешь касаться этого вопроса, а мне совестно людям в глаза смотреть.
– У тебя козырная масть – ты все можешь.
– Хорошо! Прекрасно! Но ты сам скажешь им об этом. Это твое решение.
Если Лиззи – пиковая дама, то кто же сам Роберт? А он не из этой игры, он – воздушный змей, сделанный из тонкой бумаги и шелковых лент.
  
4
 
Роберт ничего не сказал слугам. Притворился, что забыл, и Лиззи опять пришлось все делать самой. Она вызвала Хобу и Аду и передала им разговор с мужем.
– Я очень люблю вас обеих. Но вы знаете, в каком стесненном положении мы находимся. Двух человек нам не потянуть.
Ада быстро взглянула на няню.
– Кого вы намерены уволить? – спросила она.
Лиззи прикурила, поперхнулась дымом, закашлялась так, что слезы выступили.
– Не знаю.
– Ада, уйдите, пожалуйста, – сухо произнесла Хобу.
– Будете уговаривать, чтобы оставили именно вас? Вам деньги нужнее?
– Уйдите! – прикрикнула Хобу.
Лиззи никак не ожидала услышать от нее такое.
– Мисси, если вам оченьнужны деньги, я помогу, – сказала Хобу, когда они остались вдвоем. – Но только если у вас нет другого выхода и без денег хоть топись.
Вечером Хобу и Лиззи вышли на улицу: обе в дождевиках с капюшонами, надвинутыми на самые глаза. Наняли рикшу и покатили в сторону Чжабэя, в Китайский город.