Белый Шанхай. Роман о русских эмигрантах в Китае
В первый раз в жизни он отказался от нее.
– Клим?
– Что?
Ей хотелось сочувствия, лишнего подтверждения, что она любима. Нина сама не ожидала, насколько больно ее ранит известие о том, что Даниэль предпочел ей гувернантку. Дело было не столько в ревности, сколько в недоумении: как он мог польститься на это малолетнее ничтожество?
Несколько дней Нина изводила себя мыслями: почему? Что в ней такого, в этой Аде? Молодость? Тощие тараканьи ляжечки? Сейчас, когда у Нины был Клим, когда у нее все наладилось, она вспоминала о своей страсти к Бернару со стыдливой досадой. Это была даже не влюбленность, а исступленная надежда на счастье, подпорка, которая помогала ей не упасть, когда она чувствовала себя совсем одинокой.
Нина вспомнила свой припадок бешенства, когда Тамара рассказала ей об аэроплане. Зря Климу рассказала. Уж сколько раз твердила себе: если сомневаешься, говорить или не говорить, – молчи. Но он когда-то уверял ее, что ему можно рассказывать все что угодно: «Я пойму». Понял ли?
– Клим, обними меня.
Он поднялся. Нина испуганно села на кровати:
– Ты куда?
– Горло болит. Пойду что-нибудь приму.
Нина по шагам поняла, что он направился не в ванную, где висел аптечный шкапчик, а в детскую. Она ждала его десять минут, двадцать…
В детской горел ночник, на ковре валялись плюшевые звери. Клим сидел в изножье кроватки: спина сгорблена, локти уперты в колени, пальцы сцеплены. В абажуре ночника были пробиты звезды, их отсветы горели на плече у Клима.
– Папа, накрой меня, – проговорила Китти во сне.
Клим укрыл смуглые ножки.
– И зайца дай.
Дал зайца.
Нина открыла пошире дверь, хотела войти, но Клим замахал на нее рукой:
– Иди, иди – разбудишь.
4
Клим отвел Серафима к полковнику Лазареву. Давеча встретил его на улице – батюшка имел вид помятый, одно ухо распухло.
– Ну что, уволили меня из «Колумбии» за вечно расквашенную рожу, – вздохнул он. – Так что я в «Большом мире» обретаюсь. А там бьют, конечно. Не успею отлежаться – опять зовут. Китайцам счастье, когда ихний боец укладывает белого человека. Особенно здорового, вроде меня. Одному казаку нашему, тоже боксеру, ребро сломали, так оно ему печенку насквозь пробило.
– Не ходи больше на ринг, – сказал Клим. – Я тебе другую работу подыщу.
Лазарев поговорил с Серафимом. Узнав, что он расстрига, поморщился, но обещал взять на испытательный срок. Когда Клим собрался уходить, он поманил его в сторону.
– Помните генерала Глебова? – спросил он. – Он хотел встретиться с вами.
Клим нахмурился:
– Зачем?
– Чтобы поблагодарить: вы ему жизнь спасли.
– Не все так просто. Так уж получилось, что я заманил его в ловушку, сам того не ведая.
Лазарев кивнул:
– Мы знаем. Приходите ко мне домой – только один. Мы с Федор Львовичем большие друзья, но не надо, чтобы люди знали, что он у меня появляется.
– Хорошо, я приду.
Клим взглянул на полковника. Может, зря согласился? Вдруг Глебов решил, что Клим виновен в его отравлении? Но в последнее время ему совсем не хотелось беречь себя.
5
Полковник Лазарев снимал небольшой чистый дом на Рю-Буржа во Французской концессии. Генерал Глебов уже был там. Анна Михайловна, супруга Лазарева, полная, красивая женщина с русой косой, обернутой вокруг головы, накрыла во дворе стол, принесла черную сковороду с жаренной на сале картошкой, миски с солеными огурцами и кислой капустой.
– У нас все по-русски, – сказал Лазарев, откупоривая бутылку водки.
Клим чувствовал себя неуютно. Ему не нравились условности, принятые в этом доме. Здесь каждый сверчок знал свой шесток: муж – добытчик, высшая власть, жена – хранительница очага, сын – будущий вояка. Суровый бледный мальчик сидел в отдалении под деревом и ковырял ножом палку. Время от времени он поглядывал на отца и гостей: было видно, что ему очень хотелось подойти и послушать, о чем говорят. Но он не смел.
Анна Михайловна появилась в дверях, проверила, не нужно ли чего. Ей даже в голову не приходило сесть за стол. Ее удел – служить главе семьи. А Лазарев убил бы ее, наверное, если бы она хоть раз взглянула на другого мужчину.
Полковник разлил водку по стаканам:
– Ну, за Белое дело!
Выпили. Генерал Глебов поставил стопку на скатерть, протянул Климу руку:
– Я поблагодарить вас хотел.
Клим пожал его шершавую ладонь:
– Не за что.
– Ребята мои дознались, как все вышло. Помните адъютанта моего? Молодой такой был, резвый, черную бурку носил. Он посоветовал мне назначить интервью в ресторане «Бактрия». Поначалу отпирался, говорил, что выбрал место наугад, да у него доллары нашли – он все и выложил. Сказал, что его нанял один человек: посулил денег, если парнишка приведет меня в нужное место.
– Кто это был? – спросил Клим.
– Его фамилия Соколов. Он был переводчиком у безногого канадца Лемуана, который покупал у нас оружие. Они приезжали к нам чуть ли не каждую неделю. Соколов узнал, что я собрался интервью дать газете, и подбил моего адъютанта на предательство. Я у вас хотел спросить: как вы поняли, что они мне яд в стакан подмешали?
Клим соврал, что познакомился с Соколовым по журналистской работе.
– Я примерно представлял, что он за птица. Когда увидел его на кухне, сразу понял, что дело нечисто. Вы его поймали?
– Нет. Убег сукин сын.
– Будьте покойны, этого большевичка мы достанем, – сказал Лазарев. – Если он в городе, никуда не денется.
Они до вечера просидели за столом. Глебов с полковником ударились в воспоминания, потом Анна Михайловна принесла патефон и пластинки с записями казачьего хора. Слушали музыку.
Клим кивал, где надо, вставлял нужные слова, а сам неотступно думал: Даниэль Бернар посоветовал Хью убрать Глебова, Уайер организовал интервью, но отравлением занялись большевики. Полицейских и коммунистов надо было как-то связать друг с другом. Кто этим занимался?
Была еще одна цепочка: у Нины Клим выяснил, что Бернар знал Лемуана. Вполне вероятно, что через него Даниэль познакомился и с Соколовым. А раз так, все сходится: это Бернар стоял за покушением на Глебова.
Неужели он работал на Москву? Вполне возможно, что он ездил не столько в Европу, сколько в Советский Союз к начальству. И сейчас Даниэль укатил в Кантон – в столицу китайской революции.
Если это так – о, девочки, Эдна, Нина и Ада, – вам можно только посочувствовать.
6
Клим не искал общества Нины, не пытался развеселить ее; по ночам он подолгу работал и ложился, когда она уже спала. Нина не знала, что и думать. Он все еще ревновал к Даниэлю? Но это глупо! Она с самого начала сказала, что это был удар по самолюбию, только и всего.
Клим дал понять, что не хочет обсуждать эту тему.
Однажды, когда он отправился в душ, Нина обыскала его вещи. Во внутреннем кармане пиджака была спрятана пачка писем. Они были написаны почерком Клима и адресовались его давно умершей матери.
Нина каждый день улучала минуту и по-воровски, дрожа от страха быть пойманной, проверяла, не появилось ли в кармане новое письмо. Обнаружив очередной листок, она не смела развернуть его сразу. Ей надо было собраться с духом.
Нина читает «Блеск и нищету куртизанок». Устала, как после боя, – сил ни на что нет. Постоянно, будто Иаков, борется с кем-то невидимым. Я смотрю, как она жмурит веки, как расширяется и убывает зубчатая тень от ее ресниц, как тусклым бежевым перламутром отливает ее рука в свете лампы. Смотрю и погибаю.
Завтра Нине снова идти на войну.
Я ей не союзник, не генерал. Я звездочет, который предсказал, что его жизнь будет связана с Царь-девицей. Как я могу не исполнить собственного пророчества?
Если бы не эти признания, написанные торопливым почерком на вырванных из блокнота листах, Нина подумала бы, что муж охладел к ней.