Белый Шанхай. Роман о русских эмигрантах в Китае

В Шанхае были деньги – везде краны, леса; каменщики работали с семи утра даже по выходным. Торговые корабли приходили стаями – не успевали выгружать товар. Когда люди пытаются добывать золото, лучше всех живут продавцы лопат. Надо придумать что-нибудь в этом духе. Может, краны поставлять в Шанхай?
– Не выйдет, – качал головой Иржи. – Одной вам такое дело не потянуть, а у нас, к моему горю, нет друзей с финансами.
Он не сомневался, что их ждет банкротство и постыдное изгнание из «Астор Хауса».
– Нет друзей – познакомьтесь с кем-нибудь! – требовала Нина.
Поначалу она все-таки надеялась, что Иржи будет ей помогать, хотя бы попытается. Какое там! Он не боялся бедности, он боялся подходить к людям. Что бы Нина ни предлагала, он во всем видел признаки неудачи.
– Давайте откроем синематограф, – говорила она, – снимем помещение, возьмем в прокат скамьи и проектор.
– Не получится, – отзывался Иржи. – Только вчера было в газете: люди сломали театр, потому что пленка изорвалась и оператор слишком долго склеивал ее. А еще цензурные комитеты: в Международном поселении свой, во Французской концессии свой, в Китайском городе свой. И каждый требует вырезать из фильма куски. Помните, мы с вами сидели на «Любовниках ночи» – ничего не понятно из того, что осталось.
– Откроем ресторан?
– Пани Нина, ну что вы умеете в ресторанах? Я умею только есть. А вы?
Иржи всегда был прав, но такая правда подрезала крылья. Его Нина тоже ненавидела.
Она не признавалась ему, что на самом деле отчаянно боится провала, что до немоты стесняется своего акцента – помеси английского с нижегородским.
В «Астор Хаусе» Нина попыталась выйти к тиффину – никто даже не заговорил с ней. Она оскорбилась. Вечером все пыталась убедить Иржи, что сама не хотела танцевать «с торгашами».
– Вы видели их дам? Лица узенькие, подбородки как у фельдфебелей и слюнявые ротики в середине.
Нина не понимала, в чем дело: она выглядела лучше всех – платье, веер, жемчуг…
– Вы смотрели так, будто выбирали жертву, – сказал Иржи. – Люди боятся: у вас вид, как у злой сосачки. Ой… То есть у сосульки. Нет, я неправильно по-русски говорю… Как называется тот, кто кровь из людей пьет?
– Комар, – вздохнула Нина.
Иржи смущенно улыбнулся:
– Простите меня. Мне действительно жаль, что я не могу доставить вам помощь.
Эта покорность обезоруживала Нину. Иногда она срывалась и кричала на Иржи. Каждый раз после этого просила прощения и давала себе невыполнимый зарок: «Не сметь мучить его!» Она сама взяла его с собой, и он все-таки учил ее английскому, переводил трудные места в газетах.
Ему надо сочувствовать. Можно представить, что он испытал, когда его, деликатного воспитанника консерватории, бросили в окопы. Он страдал расстройством желудка после двух глотков солдатского супа и терял сознание при виде мертвых. Его бил австрийский офицер, если вовремя не получал жалованье, пополнение или письма из дома.
Иржи будто собирал несчастья на свою голову. Стал вылезать из коляски – умудрился сломать здоровую руку. Проклиная все на свете, Нина потащила его к доктору. Сама с ним объяснилась – Иржи двух слов связать не мог: сидел на кушетке, дрожа всем телом.
Доктор взял за прием столько, что у Нины сердце упало. На следующий день она отправилась в банк – просить о кредите. Но наглый юноша с челочкой на пробор сказал, что лицам без гражданства кредит не дают.
Назад ехали по улицам Французской концессии: за высокими оградами – жизнь, смех, удовольствия…
Нина вычитала, что большинство миллионных состояний в Шанхае нажиты преступлением. В начале прошлого века английские купцы завезли в Китай индийский опиум и сделали все, чтобы пристрастить местных жителей к зелью. Когда император попытался ввести запрет на торговлю наркотиками, англичане прислали флот и разгромили его армии. Китай был вынужден подписать неравноправные договоры: иностранцам позволялось ввозить опиум, устраивать концессии и управлять ими по собственному разумению. Так Шанхай из рыбачьей деревни превратился в богатую полуколонию. Запрет на опиум был введен только в 1917 году, когда пятая часть мужского населения Китая стала наркоманами.
 
Совеститься в Шанхае было некого. Видит бог, Нина не хотела ввязываться в очередную аферу. Но у нее не оставалось выбора – ей нужен был кредит, а для получения кредита – документы.
– Знаете, Иржи, я все-таки поговорю с Лемуаном, – сказала Нина. – Трехсот долларов у меня, конечно, нет, но вдруг он согласится помочь в долг?
  
2
 
В былые годы Поль Мари Лемуан был первым забиякой Королевского летного корпуса.  [18]Но в ноябре 1916 года, во время наступления при Сомме, он разбил свой аэроплан и потерял обе ноги.
Была жена, но куда-то делась. Родители: «Да, наверно, померли». Братья-сестры: «На черта я им сдался, безногий?»
Лемуан прибыл в Китай на роскошном пароходе, на новенькой коляске, с орденом на груди. Патриотки Монреаля затеяли лотерею в пользу инвалидов войны: Поль Мари получил главный приз – кругосветное путешествие.
В Шанхае он завалился в опиекурильни. Лайнер уплыл в Гонконг, коляска, орден и чемоданы – в руки торговцев зельем.
Пять лет Лемуан отирался по портовым кабакам, спекулировал контрабандой, торговал фальшивыми документами, вымогал у туристов деньги: «Мы за кого кровь проливали?!» Китайский плотник сделал ему протезы по картинке из журнала. Когда они слишком натирали, Лемуана носил на спине «бой» – одноглазый маньчжур с обгорелой рожей.
Жили вдвоем, в вонючей дыре с пыльным окошком. Посреди комнаты – старый резной буфет, тяжелый, как скала. За буфетом спал Одноглазый. А если не спал, то молился прокопченному будде – громко мычал и скрипел зу бами.
Китайцы рассказали Лемуану о русских кораблях под Усуном. У него сердце забухало, как отвязавшаяся ставня: вот он, шанс, другого не будет. Собрал деньги по друзьям-приятелям – клялся сгореть в аду, если не вернет долг.
Лемуан все правильно рассчитал: русские увидели доллары – и в голове у них помутилось. Оружие продали в пять раз дешевле настоящей цены. Лемуан боялся дышать – ну как спугнешь счастье?
Но повторить операцию не удалось. Как только в «Трех удовольствиях» узнали, что русские согласны торговать, к ним понеслись делегации ото всех окрестных князьков и генералов. У белогвардейцев было столько оружия – хоть вой ну начинай (что, собственно, и требовалось). Губернатор соседней провинции давно хотел отвоевать Шанхай: в иностранные концессии никто лезть не собирался, а вот Китайский город следовало прибрать к рукам. Шанхай – это таможня, порт, фабрики и, главное, подпольная торговля опиумом, на доходы от которой можно содержать войска.
Лемуана не занимал этот мышиный цирк. Он купил себе новые, настоящие протезы, а для маньчжура – стеклянный глаз, снял дом на улице Короля Альбера и нанял двух горничных – японку семнадцати лет и белобрысую шведку с грудями, как тыквы. Начальный капитал – великое дело: Лемуан ввязался в опасный, волнующий бизнес – торговлю оружием. И преуспел.
Но по вечерам его все равно тянуло в «Три удовольствия»: здесь он дрался, хватал девок за бока и жаловал доллар на опохмел пропойцам.
  
3
 
Нина понравилась Полю Мари. Он мог намекнуть русскому капитану, что она обжулила его на шестьсот долларов, но ведь дама только училась. С первой попытки ни в одном ремесле не добиться изящества.
– Ничего, обкатается – поумнеет, – сказал он маньчжуру после того, как высадил Нину в Шанхае. – Глазки у нее блестят – может, толк будет.
То, что она появилась в «Трех удовольствиях», обрадовало Лемуана. Красивая дама, да по нашу душу, да чтоб все видели – мило, мило…
Лемуан кланялся, как в былые времена. Когда гостья прошла в кабинет за сценой, он велел Одноглазому прикрыть дверь: дама делала серьезное лицо – без тайн не обойдется.