Что такое Израиль
Аморально и массовое убийство массово выращенных животных. Загляните в железные клетки, где кибуцники Гезера или мошавники Беэр-Тувьи держат телят на убой. Эти несчастные существа, никогда не пившие материнского молока, никогда не гулявшие по травке, будут хладнокровно зарезаны на бойне, разделаны и превращены в куски мороженого мяса в супермаркетах. Куры, вскормленные жмыхом в тесных клетках, также попадают морожеными в кухню к израильтянам. Говядина из Аргентины приходит, пролежав с полгода в холодильниках, и вкус ее подобен резине. Если есть то, что нам дают, сам превратишься в жмых и опилки. Мясо промышленно произведенных животных и птиц не может принести счастья.
В последнее время кое-где (в частности, в Галилее) появились люди, отказывающиеся от промышленной пищи и перешедшие на естественную. Но мало кто замечает, что рядом с нами сохранилась вполне натуральная Палестина, где основные продукты: баранина, овечье молоко и сыр, маслины, оливковое масло, виноград, хлеб, овес, фиги и смоквы – производятся естественным путем. Те же, кто замечает, покупают еду в палестинских деревнях: иерусалимцы – в Вади-Фукин, тельавивцы – в селах к западу от стены Шарона.
Палестинцы, как и библейские патриархи, разводят овец – благородных животных, которые не поддаются промышленной обработке. Овец невозможно загнать в клетки и кормить с ленты конвейера – они подохнут. Поэтому овцы привольно пасутся на склонах гор. Зимой стада спускаются в пустыню, к Эйн-Фаре и Эйн-Келыу, а летом поднимаются высоко в горы. Израильтяне почти не разводят овец и редко едят баранину. В обычных магазинах ее не бывает, и молодым израильтянам не по нраву ее непривычный вкус: баранина ассоциируется с арабами.
Палестинцы не испытали искуса процветанием и кредитом. Если бы кредиты посыпались на них, как на еврейских фермеров, возможно, и они сбились бы на промышленное производство кур, яиц, говядины, молока, и тогда баран просто вымер бы. Такая «израилизация» палестинцев более вероятна, нежели гармонизирующая «палестинизация» израильтян.
Но пока этого не произошло, палестинцы хранят верность барану. За пределами любого села, в любой долине можно увидеть овечьи стада. Патриархи любили это животное, и даже имя Рахиль означает «ярочка», «овечка». В те далекие дни люди чувствовали, что с животными нужно обращаться хорошо. Животное убивали, принося жертву Богу.
Это понимали не только евреи. У Гомера Одиссей со товарищи, освободившись из пещеры циклопа, не просто объедается мясом захваченных баранов, но совершает жертвоприношение: «Зевсу я принес в огненную жертву отборные части бедер вожака». И, только умиротворив дух зарезанных животных, садились древние за сытную трапезу: «Мы сидели, набивая животы обильным мясом и сладким вином».
Действительно, естественнее убивать животных во имя Бога, чем ради чревоугодия. С годами обычай жертвоприношения у евреев остался лишь в виде верчения петуха под Судный день. Но у палестинцев он не вполне исчез. Через два месяца после Рамадана, когда возвращаются домой паломники из Мекки, сотни тысяч верующих собираются на Харам аш-Шариф. В этот день, в праздник Ид аль-Адха (Курбан-байрам), не пройти и не проехать по дороге на Иерихон, идущей к северу от стен Старого города. За месяц до этого палестинские семьи выбирают себе барашка на базарах Халиля, Наблуса, Иерусалима и Вифлеема и готовятся к закланию. Адха – это мусульманская Пасха, праздник заклания агнца. Бедуины крайне редко едят мясо – всего несколько раз в году, но зато они никогда не соглашаются есть мороженое мясо, а тем более мороженых кур. В них они не верят.
Если когда-нибудь Святая земля станет зеленой, клетки и загоны животных исчезнут с ее лица, телята будут сосать вымя матери, куры будут нести яйца где придется, и наши босоногие дети будут искать и собирать их по утрам на завтрак. Исчезнут бойни и прекратится промышленное разведение животных на убой. Мы будем есть мясо так же редко, как нынешние бедуины, – по большим праздникам, но мясо это будет подлинным, настоящим, не вскормленным на жмыхе в загоне.
«Зеленые» настроения не чужды ни левым, ни правым. Свободные поселенцы в Галилее учатся у соседних бедуинов и отказываются от холодильников. Правый генерал Рафаэль «Рафуль» Эйтан жмет оливковое масло ручным прессом для вящей чистоты, а вокруг его деревенского дома пасутся гуси, благородные римские птицы, не способные жить в клетке, делающие его, немолодого крестьянина с загорелыми руками, похожим на вернувшегося в деревню диктатора республиканского Рима или сосланного Велизария, Помпея, Сципиона, «кончающего дни свои тихо, в опале».
Но правые сторонники еврейских поселений в Нагорье не видят, что поселения Коридора занимаются сельским хозяйством несмотря на горный рельеф, а не благодаря ему. Не используют местные ресурсы и местные злаки, нажимают на импортную технику и рентабельность. Они экономичны и производят много ненужных продуктов, вроде яиц, на которые нет спроса. Структура еврейского хозяйства такова, что отрасли, требующие рабочих рук и заботы, отмирают. Недаром в Эйн-Геве вырубили виноградник, в котором я когда-то работал, недаром выкорчевали оливковую рощу на Кармиле. Иными словами, еврейские поселки в Нагорье остались экономически «чуждым элементом» – они бы лучше занимались своим делом на равнине, там, где много воды, где можно использовать машины.
Но Иерусалимский коридор не стоит на месте – он ползет. По дороге на Наблус, в Шило, на подъеме Левона, у Яблоневого ручья, на склонах Джабаль-эль-Кабир можно увидеть его новые метастазы, подлинную антитезу Натафу, антитезу Эйн-Синии – новые еврейские поселения. Все они выглядят примерно одинаково: крепость из тесно стоящих бараков за тройным рядом колючей проволоки со сторожевыми вышками по краям, инвертированные концлагеря. Со временем, когда поселенцы устраиваются, вместо бараков появляются аляповатые дворцы – мечта мясника с рынка, – но и они поставлены с той же плотностью лагеря беженцев и за той же колючей проволокой.
Глядя на эти поселения, вспоминаешь слова Оскара Уайльда: эстетически безобразное не может быть этически справедливым. Поселенцы ощущают себя врагами среди врагов, на вражеской земле, с которой они никак не связаны. Чуждость и бессмысленность поселений очевидна: жители их по большей части уезжают на работу в Иерусалим по утрам и возвращаются лишь вечером. Такие поселения, как Гивеон и Эфрата, – «спальные пригороды» столицы, с ее искусственно вызванной дороговизной жилья, и причины их образования вполне прозаичны: в условиях безземелья, порожденного государственной монополией на землю, многие израильтяне вынуждены уйти в поселения, чтобы обзавестись домиком и садиком по ценам Нью-Джерси, а не Манхэттена. Поселения почти никак не связаны с окрестностями. Жители их не занимаются сельским хозяйством, гулять за воротами опасаются, ничего не покупают в своем районе.
Не во имя равноправия я привожу повсюду арабские названия, но потому, что они должны помочь путнику найти дорогу. Израильтяне Нагорья, как правило, не знают названий холмов и долин. Живущие в Иерусалимском коридоре и новых поселениях обыкновенно понятия не имеют даже о том, как называется вади возле их дома, холм напротив него. Их оторванность от местности близка к городской.
Уже упоминавшийся нами в связи с пещерой Св. Харитона Эли Люксембург, автор романа «Десятый голод», правый националист, так описывает типичное поселение – Гивеон:
…они живут в бывшем лагере Иорданского легиона, как в крепости осажденной: обнеслись заборами из колючей проволоки, поставили вышки с пулеметами, на воротах – солдаты пограничной охраны. Всю ночь обшаривают окрестность голубые прожекторы, носятся джипы патрульные, а все мужчины местные разбиты по парам и тоже дежурят с карабинами. Шура без пистолета никуда не выходит, не выезжает.
Если большинство поселений привлекает безземельных израильтян, которые не видят другого выхода из городской тесноты, то более удаленные от Иерусалима колонии возникли на идеологической основе. Они зачастую связаны с национально-религиозным движением Гуш эмуним (Союз верных). Они так же оторваны от своей местности, но исполняют роль местного раздражителя, как, например, поселенцы Элон-Море, занявшие гробницу Иосифа в Наблусе.