Я тебя придумала (СИ)

Что делать с титулом Младшего лорда, Люк пока не знал, но Эдигор не сомневался — он что-нибудь придумает. Заодно появился повод забрать Тришу с кухни — не пристало высокородной леди служить среди обычных слуг! — и сделать её личным поваром наследного принца. Услышав это предложение, мать Люка чуть не упала в обморок.
Эти воспоминания остудили пыл Эдигора, уняли его раздражение. Юноша улыбнулся. Из его глаз медленно исчезала злость. Он чувствовал, как расслабляется тело, разжимаются кулаки… И вновь вспомнил, как они с Люком впервые фехтовали здесь, на чердаке, играя с деревянными мечами.
Эдигор уже давно «играл» только с настоящим оружием. Его по-прежнему обучали и Аравейн, и Громдрейк. Люк тоже участвовал в этих «играх», но его стезёй всё-таки были «игры» для ума, а не с оружием. И Эдигор знал, что с этой особенностью друга делать в дальнейшем.
Аравейн и Громдрейк натаскивали будущего императора так, будто ему предстояло биться на настоящей войне среди обыкновенных солдат, даже маршировать учили. И Эдигор до сих пор не мог решить, кто же из его наставников лучше владеет оружием. Гром был быстрее и сильнее, но Аравейн знал столько необычных техник, включая особенности школы боя светлых эльфов, и был невероятно хитёр, поэтому, когда наставники бились друг с другом, исход схватки обычно был предопределён — ничья. Честная, благородная, дружеская. А Эдигор сделал всё возможное, чтобы двое его наставников подружились, хоть иногда и замечал, что они ревнуют его друг к другу. И это было забавно. Эдигор улыбнулся, вспоминая, как кривилось лицо Аравейна, когда принц проводил с эльфом слишком, по его мнению, много времени, и как темнели и без того чёрные глаза Грома, когда маг отрывал Эдигора от тренировок, отвлекая его внимание на какой-нибудь необычный эксперимент.
Эдигор считал их лучшими друзьями — Люка, Аравейна, Громдрейка и Мику. Маленькая служанка совсем оттаяла, полностью забыв про господина Матиаса, благодаря Эдигору научилась читать и теперь в свободное время — а у неё такового было много, поскольку принц её не нагружал — зачитывалась книгами. А ещё понемногу обучалась у Аравейна — оказалось, что у Мики есть небольшой магический дар. Слабый, но тем не менее наставник взялся учить девушку, что казалось ей огромной честью.
Единственное, что огорчало Эдигора — никто, кроме Люка, не осмеливался называть его Эдом. Даже Аравейн, хотя принц просил… Но нет. И будущий император вздыхал, опуская огорчённые глаза — даже с друзьями, которых он искренне любил, наследник не должен был забывать о своём статусе ни на минуту.
Теперь, когда им с Люком уже исполнилось четырнадцать, они оба считались очень привлекательными юношами. Люк, показавшийся когда-то Эдигору невзрачным мальчишкой с «мышиного» цвета волосами, стал обладателем шикарной светло-русой шевелюры, вспыхивавшей на солнце медными искорками, и ярко-серых глаз, умеющих быть как тёплыми, так и колючими.
Сам же Эдигор вытянулся в длину гораздо сильнее, чем в ширину, и был уже на полголовы выше друга. На высокого, худощавого принца, с прямыми тёмными волосами до плеч и спокойными карими глазами заглядывалась половина придворных дам. Даже та её часть, которая была старше будущего императора ровно в три раза. Но зажимать девушек по углам Эдигор почему-то считал недостойным, хоть и видел несколько раз, как это делает отец. С точки зрения наследного принца, это было крайне неосмотрительно со стороны императора — он должен быть символом и образцом для подражания, а если каждая кухарка будет рассказывать о том, что выделывал его величество со своей новой пассией прямо в коридоре… В общем, Эдигор пока искал обходные пути. Ему нужна была такая девушка, которая сумела бы держать язык за зубами. И пока, к сожалению, среди ближайшего окружения таких ему не попадалось. Единственным исключением была Мика, но использовать верного друга в качестве постельной грелки Эдигору казалось неправильным и нечестным.
Однако был ещё кое-кто, кого наследник любил не меньше, чем Люка, Мику и наставников. И сейчас этот человек почти неслышно подкрадывался к нему сзади, стараясь не нарушить покой старшего брата…
 
— Иди сюда, Лу, — усмехнулся Эдигор — после тренировок Аравейна и Громдрейка он слышал даже писк мышей в дворцовых подвалах. — Я тебя заметил.
Раздался лёгкий, едва уловимый вздох. А после рядом с принцем села маленькая девочка в длинном платье тёмно-синего цвета, с красивой белой вышивкой на рукавах и подоле. Золотые, будто светящиеся изнутри волосы доходили малышке до талии. И Эдигор в который раз залюбовался сестрой.
Лу села рядом, не обращая внимания на дождь, и подняла на брата тревожные голубые глаза, в которых стояли искренние, неподдельные слёзы. И такие они были горькие, что юноша вздрогнул.
— Лу?.. Что случилось?
Одна слезинка скатилась по щеке, не смешиваясь с дождём.
— Мама…
И Эдигор сразу всё понял. Подавшись вперёд, он прижал сестру к себе изо всех сил, чувствуя, как дрожат её маленькие плечи, а из груди рвётся отчаянный плач.
— Лу, хорошая моя, маленькая…
Он говорил, и говорил, и говорил… Почти не помнил, не осознавал, что именно. Лишь бы только успокоилась, не плакала…
Императрица Мариника заболела давно, и здесь был бессилен даже Аравейн. Она подхватила смертельную красную лихорадку, эпидемия которой прокатилась поздней осенью по Лианору, прихватив с собой несколько десятков жителей, и всё, что мог сделать наставник Эдигора — это замедлить болезнь. От красной лихорадки не было лекарства. Больной либо выздоравливал сам — по неизвестной лекарям причине — либо умирал, сгорая от высокой температуры, в горячечном бреду.
Устраивать в такой ситуации бал в честь совершеннолетия наследного принца Эдигор считал настоящим кощунством. Но так желал император. Да и сама больная была не против, говорила, что не хотела бы, чтобы они с Лу грустили.
Но сколько Эдигор ни рылся в себе и своих чувствах, особенной грусти он не находил. С раннего детства его воспитывали не отец и мать, а посторонние люди, поэтому теперь, узнав, что императрицы больше нет, Эдигор не почувствовал ничего, кроме лёгкого укола сожаления — наверное, от того, что он толком не знал мать, — а ещё — огромное желание утешить маленькую Лу, для которой Мариника значила гораздо больше. Честно говоря, императрица обожала дочь и не отпускала её от себя все четыре года, прошедшие после рождения принцессы Луламэй. Только Эдигору было позволено играть с Лу, сидеть с ней и брать девочку на прогулки, пока императрица занималась делами, и никому другому.
Они странно смотрелись рядом — принц, такой тёмный, сосредоточенно-спокойный, и принцесса, светлая, сияющая в своей искренней детской непосредственности.
И только Эдигор знал, что за этим фантиком скрывается очень мудрая и серьёзная маленькая девочка, способная не уступать в хладнокровии старшему брату.
Но сейчас они сидели на крыше, под проливным дождём, на время забыв обо всех своих масках и фантиках, и обнимались. И у Эдигора немного болело сердце от осознания того, что Лу каким-то образом нашла его… догадалась… пришла сюда, к нему. А больше она ни к кому не могла пойти. И наследный принц очень хорошо знал это чувство — когда тебе не к кому пойти. А ещё — когда ты просто не имеешь права плакать и забывать о своём статусе. Не дозволяется. Ему всегда что-нибудь не дозволялось…
— Как ты нашла меня? — тихо спросил Эдигор, поглаживая сестру по золотым волосам.
— Не знаю, — всхлипнула Луламэй. Её голос был едва слышен из-за того, что девочка уткнулась в парадный камзол брата. — Я просто знала, что ты здесь. И пошла.
Эдигор нахмурился. Разве так бывает? Чтобы «просто знала»? Хм…
А потом он опомнился, схватил Лу на руки и пошёл прочь с крыши, оставляя дождь плакать и грустить по ушедшей императрице в одиночестве.
Сестра уснула у него на руках спустя пару минут. По её лицу даже во сне текли слёзы. А может быть, это был дождь? Так или иначе, но Эдигор ещё не знал — это был последний раз, когда Луламэй плакала.