Справедливость для всех. Том 1. Восемь самураев (СИ)
— Не знаем, — ответил Раньян и кратко пересказал события минувших дней, опуская сомнительные моменты вроде убийства фальшивых заставников и намерения прикончить Шапюйи. Кондамин поддакивал и кивал.
«Медведь» снова подумал, расчесывая бороду, точнее бороздя ее пальцами. При этом он тревожно косился на Бьярна, который идеально соответствовал образу подонка и мародера без принципов и морали. Рыцаря это, похоже, искренне забавляло.
— Ладно, — решил он, в конце концов. — Вы вроде как по-божески. И мы тем же ответим. Как Бог велел. Девку отдайте. Внутрь не пустим, уж не серчайте. Хоть Господом Богом и всеми атрибутами клянитесь, не отворим.
— Да не больно то и надо, — задрал подбородок Бьярн, видимо решивший взять реванш за косой пригляд. — Видели мы вашу часовню. Позор, мерзость и запустение! Люди честные, богобоязненные с божьим домом не поступают. Клясться именем Его тут — срамно и стыдно!
Медведь нахмурился. Судя по всему, в кудлатой голове за один раз помещалась только одна мысль, которую мужик думал полностью, от начала до конца, и лишь затем переходил к следующей
— Болтаете как попы… А халатов нет… И бошки небритые… Во! — наконец просветлел он. — Вы… эти… скупидотели⁈
— Искупители, — с достоинством поправил Кадфаль.
— Ну… тогда… оно то конечно так наверное… да только… — селянин еще немного помолчал и решительно заявил. — Но за ворота не пустим. А ночлег да, дадим, нешто мы злодеи какие… да божьим людям…
Артиго искоса глянул на Хель с торжествующим выражением лица, дескать, вышло по-моему, а ты сомневалась… Если женщина и заметила это, вида не подала.
— Завтра нужны бабы, числом трое, не меньше, — сурово приказал Кадфаль.
— Это че еще за такое⁈ — вскинулся опять с недоверием и опаской человек-медведь. — Про баб не было уговору! Тебе может и женок оприходовать⁈
Кадфаль выпрямился, расправил плечи, оперся на дубину с великолепной небрежностью эпического героя со словами:
— Часовню подметать и мыть станем. Как можно Пантократору, Отцу нашему возносить молитвы средь пыли да грязи нечистотной⁈ Закоснели вы тут во грехе и свинстве. Будем исправлять!
— Геракл, — тихонько проговорила Хель очередное незнакомое слово. — Только без шкуры.
Сраженный наповал мощным обвинением, бородатый как-то стушевался, опустил широкие плечи, сказал упрямо, хоть и без прежней уверенности:
— В сарае можете разместиться. Покажу. Харч принесут. Баньку бабы протопят, погодить придется. И, эта, девку кладите. Мы ее заберем.
— А я? — жалостливо пискнул Шапюйи.
— А ты окажешь нам честь и составишь компанию, — вежливо сообщила Хель, опережая долгую думу человека-медведя. — Я хочу побольше узнать насчет славного вольного града Дре-Фейхан…
И так получилось, что Несмешная Армия, пролив некоторое количество крови, обрела ночлег и приют на какое-то время, хоть и не самый удобный, но вполне приемлемый. У этого малозначительного в общем то события оказалось много неожиданных последствий, однако встретиться с ним компании только предстояло…
* * *
Гаваль поет немецкую балладу «Крестьянин и рыцарь» в переводе Льва Гинзбурга. Я чуть-чуть адаптировал перевод под реальность Ойкумены, убрав упоминание крестового похода и проч.
Глава 10
Глава 10
«Не люблю альтернативную историю. Не сказать, чтобы я питал какие-то принципиальные возражения против жанра, скорее это профессиональное неприятие. История — точная наука, имеющая дело с конкретными материальными свидетельствами, которые отражают в своем существовании однозначно свершившиеся события. Свидетельство, то есть некий факт, либо есть, либо нет. Поэтому я счастливо избегаю бесплодных мыслей и догадок о неслучившемся в истории 'континента призраков».
Однако… Признаюсь честно, поскольку я не чужд людских слабостей, временами тоже поддаюсь соблазнительной игре ума «что было бы, если?..» Только мои размышления, так сказать, узкоспециализированы, касаются одной лишь концепции, привлекающей не столько научной выразительностью, сколько эстетическими аспектами.
Я смотрю через минувшие века на истоки Войны Гнева и задаюсь безответным вопросом, а точнее сказать — красивой мечтой, более подходящей для продукта масс-медиа: если бы Хелинда су Готдуа вошла в ряды сподвижников Оттовио Доблестного?
Ее способность делать глобальные обобщения, видеть и читать сложные связи событий, придумывать всеохватные концепции, подниматься над «удельным» вИдением сути вещей, в конце концов, нескрываемое презрение к сословной организации общества — эти качества принадлежат человеку скорее нового времени. Таким был сам «подслух императора», во многом избавленный в силу воспитания и жизненных перипетий от уз, накладываемых происхождением и классовыми интересами даже на лучших сподвижников императора Оттовио. Без сомнения, Хелинда поняла бы суть «Плана Курцио», а также его перспективы для установившегося порядка в контексте надвигающейся синкретической катастрофы. Поняла — и, безусловно, стала бы воплощать в жизнь со всей энергией бескомпромиссного сокрушения любой оппозиции. Окажись Красная Королева тем или иным образом включена в состав Четверки с ее административным аппаратом, объединись два блестящих ума — будущая Великая Герцогиня и Король Шпионов — кто знает, по какой колее двинулось бы дальше колесо истории?
Этого не случилось, но… что было бы?
А случиться могло, особенно принимая во внимание новые данные, проливающие свет на малоизученный период истории дома Вартенслебенов после их сговора с правящей семьей Сальтолучарда и до убийства императора Хайберта Несчастливого. В первую очередь это счетные книги вице-герцогини времен ее пребывания в столице как эмиссара и одного из кураторов финансовой стороны заговора. Записи повседневных расходов, в том числе жалований и даров, позволяют еще не сделать однозначный вывод, но уже выдвинуть обоснованную теорию о том, что Флесса Вартенслебен и Хелинда Готдуа были знакомы лично задолго до осады Малэрсида и морской Битвы Красных Волн'
Из рабочих материалов конференции «Исследователи — писателям, мост из прошлого в будущее», доклад № 13 декана Маше Мак-Ферросона «К вопросу о пределах допущений в историко-фантастических альтернативах»
* * *
Ужасная Четверка собралась в почти пустом зале, где обычно устраивались балы. Оттовио все еще не мог выбрать себе постоянное место для той или иной работы, так что перебирал дворцы и комнаты в поисках совершенства. Главным элементом зала, можно сказать, осью всех событий был здоровенный стол — культурный реликт, переживший века невзгод. Восьмиугольное сооружение покоилось на трех опорах-гермах, а столешницу покрывали искусно отполированные досочки розового мрамора. В центре стола располагался выложенный платиной и золотой проволокой контррельеф с изображением герба Третьей Династии, последней в череде правителей Старой Империи. Сидение за этим чудом резного и ювелирного искусства заранее придавало соответствующий настрой и вдохновляло на глубокие мысли.
Хотя, справедливости ради, в этот день Четверку следовало назвать Пятеркой, ведь на сей раз Оттовио счел полезным пригласить маркизу Вартенслебен, как человека, играющего важную роль в денежном обеспечении всевозможных предприятий Короны.
Ближайшие сподвижники императора давно уж не собирались в полном составе — осень выдалась тяжелой, обильной вызовами и неприятностями, кои требовали наискорейшего решения. Судя по лицам, которые иное, плебейское перо живописало бы как «мрачно-кислые», с решением не ладилось, притом у всех.
Вартенслебен что-то задумчиво отмечал свинцовым карандашом в книжечке, то и дело вытирая пот со лба изящно вышитым платком. Герцог выглядел болезненным и несчастным. Князь, развалившись на стуле, пил крепленое вино с опытностью мудрого пропойцы, скользя по узкой грани между хмельной элегией и косным опьянением. Курцио Монвузен более обычного казался не человеком, а деревянной куклой, что и пальцем не шевельнет без крайней надобности. Против обыкновения глава имперских шпионов основательно припудрил вытянутое лицо, скорее всего, чтобы скрыть несвежесть от многонощных бдений. В основном Курцио глядел на шпалеру, изображавшую Фортуну. Женщина с повязкой на глазах, вышитая в пять цветов, вращала колесо, произвольным образом помещая людей в райские сады или отправляя в ледяной ад.