Невыносимое счастье опера Волкова (СИ)

Волков посмеивается. Сначала скромненько, а потом заливисто и от души, очевидно, представив себе эту картину, как я, шестнадцатилетняя дурочка, появляюсь в классе после перемены с кактусом в горшке. Нет, ну разве он не гад? Га-а-ад! Но не улыбнуться не могу. Это было ужасно. Но прикольно. 
Волков сильнее сжимает ладонями мои ягодицы, двигая к себе еще чуть ближе. Да что уж там! Вжимая в себя максимально. Мы снова замолкаем. Я вновь возвращаюсь к его щекам, когда слышу неожиданный вопрос: 
– Что еще помнишь? Расскажи? 
– Вот еще… хватит болтать, а то пораню. 
– Да брось! Давай, конфетка, что? 
Я язык упрямо прикусываю. 
Все помню. С самого первого до самого последнего дня. Каждую деталь, каждую мелочь, каждую улыбку и слово. За десять последних лет я не запомнила столько, сколько за наши четыре года отношений. Наивно полагала, что все забыла, что пошла дальше, жила дальше. Но ошибалась. Какое счастье, что вовремя нашла в себе силы признать собственный промах. 
– Ты первый. 
– Трусиха. 
Плечами пожимаю. 
– Я многое о тебе помню, Тони. 
– Например? 
– Например? Ты терпеть не можешь персики, потому что тебя раздражает их шершавая шкурка. Ненавидишь арбузы и жить не можешь без дыни. Любишь спать на правой стороне кровати. Никогда не сушишь волосы феном после душа. И ненавидишь, когда тебя называют по фамилии… 
– Что ты делаешь с завидной регулярностью! 
– А еще по весне у тебя всегда появляется много милых веснушки, которые ты терпеть не можешь. Но это самое очаровательное, что в тебе есть, Тони. 
– Неправда! Немного их у меня! Веснушек! 
– Много, – щелкает легонько по кончику носа Вик. – Уже есть. И не вздумай их прятать за тоналкой. Кстати, Кулагина? 
– М? 
– Ты когда-нибудь красилась в блондинку? 
– Ч-чего? Так, Виктор, это что за фантазии? Это какую это ты сейчас вспомнил блондинку, м?! – перехватываю бритву удобней, как нож, – имей в виду, краситься не буду! – Волков закатывает глаза. 
– Я просто спросил из любопытства. Вспомнил, что по молодости ты все время порывалась остричь волосы и изуродовать их пепельным блондом. Вот любопытно, успела ли оторваться за десять лет. 
– Хм… допустим, я тебе поверила. И да, была я блондинкой. Недолго, правда. Сразу после нашего расставания. Считай, что я пошла в отрыв, потому что ты мне краситься запрещал. Взбунтовалась. 
– И как? 
– Ты был прав. Мне не идет. Да, кстати о блондинках, – “ловлю” момент, – Вик, завтра мы с Агатой собираемся посидеть где-нибудь. 
– Нет. 
– Что нет? 
– Какие посидеть, ты серьезно? 
– Абсолютно! 
– Тогда все “нет”, – забирает у меня бритву, надувшись, Вик. 
– Кхм, маленькое уточнение, Волков. Я сейчас не разрешения прошу, а ставлю тебя перед фактом, – смягчаю “удар” по мужскому самолюбию очаровательной улыбкой. Глазки строю. 
Не канает. 
– Конфетка, я и так последние недели, как на пороховой бочке. Давай не будем искушать судьбу и проверять, когда рванет. Нет. 
– Ты все слишком преувеличиваешь. 
– Это ты недостаточно серьезно относишься к происходящему вокруг. 
– Вик, да что за ослиное упрямство? Ты что-то знаешь? Если да, то скажи мне прямым текстом, потому что я не понимаю, почему ты так надо мной трясешься. 
– Как так? 
– Как над глупым, неопытным, неоперившимся птенцом, вывалившимся из-под крыла мамки. Мне, на секундочку, четвертый десяток пошел! 
– А ты действительно не понимаешь? – спрашивает и смотрит так, что становится стыдно. Очевидно же – потерять боится. Это четко, ясно и ярко транслирует его взгляд. Глубокий и обеспокоенный. Но не до такой же параноидальной степени, что я теперь даже развеяться не могу! Не верю. Волков хоть и был в молодости ревнивцем, но никак не абьюзером и садистом, втихаря поколачивающим жену за каждый взгляд в сторону. 
– Есть что-то еще. Я чувствую, Волков. Ты мне об этом не говоришь. 
Он мнется. Хватает полотенце, стирая со щек остатки пены для бритья и, отшвырнув то в открытую бельевую корзину, вздыхает, губы поджав. Смотрит на меня исподлобья. Прикидывает – можно ли довериться. 
 
Я подбадриваю: 
– Давай. Я не сахарная девочка, Вик. Я выжила и подняла собственное агентство в Москве. Без помощи и поддержки. Поверь, у меня есть зубы, и я умею кусаться. 
– Ларин за тобой следит, Кулагина. 
– Чего?! – взвизгнула, да тут же опомнившись, прикусила язык. Ру спит, не хватало еще разбудить нашу футболистку. Перешла на шепот: 
– Что за бред?! 
– Столярова мне сказала. 
– А ей-то откуда это знать? 
– Спят они. Заметила. Проследила. В телефоне покопалась. Инфу он на тебя собирает. Какого хера ему от тебя надо – не знаю, но меня, пздц, как это выкашивает. Когда вижу его в отделе, морду его завравшуюся расквасить хочу! Перед глазами гребаная пелена и мозг отшибает напрочь! 
– Эй-эй, тс-с-с! – спрыгиваю с тумбы, обнимая своего злюку за шею. А то его потряхивать начало, бедолагу. На цыпочки встаю, чмокнув в губы. Разок. И еще один, для надежности. Паузу выдерживаю, чтобы успокоился. Только потом прошу: 
– Не надо никому морду квасить, Вик. Связываться тебе с ним себе дороже. Еще настучит своему начальству, а тебе потом огребать, – обхватываю ладонями щеки мужчины. – Не делай этого, договорились? 
– Креплюсь, конфетка. Из последних сил. 
– И вообще, может, Инга что-то не так поняла? Зачем Ларину за мной следить? Какой прок? Он же не сталкер какой-нибудь, в самом деле! 
– Сталкер – это вряд ли, но мои побегушки за тобой тоже не безосновательны. Я не мнительный мудак, Кулагина, если тебе интересно. И цели запереть тебя в чулане у меня тоже нет. Просто Ларин приехал в Москву разобраться с махинациями одной наследившей по всей стране компании. Привез с собой папочку лиц, связанных с этой фирмой… 
– И? Я тут при чем? 
– Прямо не при чем. Косвенно. Игнат – один из них. Мои ребята за ним наблюдают. Нам удалось выяснить, что он снова по уши в дерьме. Я не хочу, чтобы оно каким-нибудь боком коснулось и тебя… 
Вот те раз! 
Вот это новости. 
Значит, братец, помимо знакомства с этим Чепчиковым, еще в какую-то историю влип? Опять налетел на деньги? Поэтому пытался мне дозвониться? Все-таки, видимо, Шляпин ему пообещал приличную сумму за мое “участие” в рекламе его нового отеля. 
Хорошо, как придумали, а! 
Я злюсь. Ненавижу быть разменной монетой в чужой игре. Это вызывает гадкое чувство использованности. Как, блин, презерватив! Внутреннее негодование настолько велико, что эмоции удержать не получается, они живописно отражаются на моем лице. Его перекашивает от злобы. В голове лихорадочно начинают крутиться шестеренки. Думаю. И все равно не понимаю одного, если этим двоим нужно мое “участие”, зачем запугивать? Если и правда кто-то специально следил, звонил, протыкал колеса и залез в дом – какие мотивы у этих “неизвестных”? Глупости какие-то. Что-то тут не чисто. 
Поделиться своими мыслями с Волковым? Он и так за мной, как курица наседка по пятам, если еще про встречу со Шляпиным узнает, окажется девица в темнице, от злых драконов надежно припрятана… Нет уж. Да простит меня мой опер… 
– Чего хмуришься, конфетка? – прихожу в себя, когда лба касаются горячие пальцы Волкова, разглаживая собравшиеся морщинки. 
– Да так. Не обращай внимание, – передергиваю плечиками. – Если Ларин за мной и следит, то я самый скучный объект для наблюдения. Из дома почти не выхожу, а если и выхожу, то с Русланой. Одну половину дня усердно работаю, а вторую с тобой. Пусть завидует. 
Вик улыбается. Напряжение немного спадает. Каменные плечи под моими ладонями расслабляются. А вот его большое сердце все так же гулко бухает. Вик ладони свои с моей талии на попу опускает. Сжимает ягодицы и шепчет мне в губы: 
– Вопрос с посиделками закрыли? 
– А как же! Закрыли, – ухмыляюсь, – договорившись, что я схожу, немного развеюсь.