Невыносимое счастье опера Волкова (СИ)

Башка кружится, сознание местами плывет, перед глазами дурацкие мухи. В ушах “серый шум”. Ощущение, что сейчас сдохну. Как умудрился с больнички до дома за рулем доехать, не разбившись, сам удивляюсь. Съездили, блть, на задержание… 
Если бы не Герман, вовремя подскочивший на место, занимали бы с Рыбкиным сейчас "соседние койки". Это мне, к счастью, только битой по голове досталось. А молодой мало того, что всю операцию сорвал, так еще и огнестрел схлопотал. Благо, в плечо. Жить будет, важные органы не задеты. А вот работать дальше в “органах” – сильно вряд ли. Шумилов и так на х*ях полбольницы оттаскал, еле успокоили. 
Мой косяк тоже есть, неосмотрительность и самоуверенность – признаю. Но кто мог знать, что эта зеленая истеричка Ваня вылетит из тачки, как пробка из шампанского, игнорируя приказ старшего по званию?! Ему с его дисциплиной реально только котов ловить да сумки бабулькам через дорогу перетаскивать. 
Начинаю заводиться, и боль с затылка в виски перетекает. М-м! Делаю легкое движение головой, разминая затекшую шею – простреливает. Зубы свожу и глаза зажмуриваю. К горлу подкатывает желчь, сглатываю с трудом. Нет, я сегодня не жилец. Нащупываю телефон в кармане куртки и нахожу номер Кулагиной. Он издевательски прочно поселился в списке "под звездочкой", как важный контакт. 
Пара длинных гудков. Давай, девочка, бери трубу. А то двину кони, кто Ру на футбол отвезет? 
– Волков? 
– И тебе привет… конфетка. 
Мне кажется или у меня даже речь заторможена? Язык не ворочается. Судя по повисшей в трубке задумчивой тишине – нет, не кажется. 
– Вик, с тобой все в порядке?! 
Очень хочется верить, что это реальное беспокойство в ее тоне, а не игра моей отбитой битой головы. 
– Не совсем. Мне нужна твоя помощь, Тони. 
– Что случилось? Ты можешь нормально объяснить? 
– Не кипишуй ты, все хорошо. Жив. 
– Ну, то, что жив, я и так слышу, – злится. – А вот здоров ли? У тебя какая-то странная речь. Ты где? 
– Дома. На крыльце. Будь хорошей девочкой… подойди, а? Без тебя вообще никак. 
Причем не только сейчас. А в принципе. 
Слышу хлопок двери на заднем плане. На крыльцо вышла. Уж не знаю, что такого Кулагина увидела, но, похоже, видок у меня тот еще – конкретно контуженый. Тут же кинула в трубку: 
– Жди! Иду. 
И сбросила вызов. 
Жду. Что еще делать. Один фиг, встать сил нет. Мобильник откидываю, глаза закрываю, потирая ладонями, пытаясь перебороть накатывающую волнами тошноту. Штормит, и ноги не держат. Боюсь, без ее помощи даже до кровати не дойду, прямо на этом месте вырублюсь. 
Да, Виктор Денисыч, дожились… 
Нина 
Странный у него голос. Слабый, вялый, совсем мне не понравился. Приказываю себе сохранять здравый рассудок и не накручивать себя раньше времени – не выходит. 
Накинув кофту, впихнув ноги в кроссовки, закрываю дверь и иду в сторону дома Вика. Что уж там – почти бегу! Калитка открыта, ворота тоже. Сам Волков на крыльце. Завидев меня, провожает каждый мой шаг взглядом из-под бровей, держась ладонью за затылок. Чем ближе к нему, тем больше начинают трястись мои руки. Отголоски страха липкими лапами по коже скребут. Что-то не так. 
– Что случилось? Вик? Ты… ты в норме? 
Броситься к нему хочется. С места сорваться. Убедится, что точно жив! Хотя дышит – уже хорошо. Осмотреть всего и ощупать хочется. Я держусь. Сердце только делает скачок, как баскетбольный мячик, и в горле застревает. Ну, и Вик явно не в норме. Даже ответа его не надо, и так видно: бледный, как привидение, и спокойный, как умертвие, что для него не свойственно. 
– Волков? – переспрашиваю, губы поджимает. Отмахивается и, уперевшись рукой в ступеньку поднимается. Хотелось бы сказать, что резво, но ни фига! Выругивается, когда его пошатнув, повело в сторону. Я рванула вперед. 
– Вик! 
Благо, одной рукой он схватился за перила, а с другой стороны я подхватила его за талию. Удержать сама на себе, конечно, не удержу этого мощного гренадера, что вдвое больше меня, но хотя бы попытаюсь. 
 
– Вик! 
– Тс-с, башка пухнет, конфетка.Что ты заладила, Вик да Вик. 
– Может, потому, что ты молчишь?! 
– Выдыхай. Все хорошо. Небольшой сотряс. Бывало и хуже. 
– Сотряс?! – охаю, когда мне на плечи его ручища "стокилограммовая" приземляется. – Ты по голове, что ли, получил? От кого? 
– От одного бессмертного отморозка, – вжимает меня в себя Волков, опираясь. – Но это херня. Отлежусь. Мне Ру на соревнование надо сегодня катануть, а я не то что рулить, стоять не могу. Выручай, конфетка. 
– Я, конечно, выручу. 
Удобней руками его за талию обхватываю. 
– Но? 
Взгляд снизу вверх поднимаю. 
Стоит так близко, что опасней не придумаешь. Обнимает, такой горячий и большой. Взгляд слегка дурной. Пахнет от него его парфюмом с легкой примесью больничных препаратов. Этот гад даже подбитый – шикарен! И все равно – не могу смотреть спокойно на него в таком состоянии. Я далеко не фиалка, но боль Волкова будто физически передается и мне. От этого поморщиться хочется и пожалеть. Приласкать, как котенка, ей богу! 
– Но больше так не делай, – не сразу, но нахожусь с ответом. 
– Переживаешь? 
– А если и так? 
– То есть, чтобы вытянуть из тебя хоть каплю тепла в мой адрес, надо было получить сотрясение, верно мыслю? 
– Ты меня позвал за помощью или эго свое мужское потешить? 
Улыбается. Нет, ему по голове засандалили, а он еще и лыбится! На ногах едва стоит, а улыбается ярко, как солнышко. Не дурак ли? Последние мозги, кажись, отбили. 
– Ну и ладно. 
– Что "ну и ладно", Виктор? 
– Не хочешь, не говори, сам все вижу, – заявляет заплетающимся языком с отменной долей самолюбования. – Бледная, взволнованная, кто еще кого на ногах держит? В обморок вот-вот хлопнешься от волнения. В следующий раз под пулю брошусь, может, чуть больше, чем взгляд, перепадет. 
– Идиот! – рычу, тыча его в бок. 
– Оуч, полегче, конфетка! Что, я не прав? Не перепадет? 
– Добью! А потом воскрешу и еще раз добью! Не вздумай! 
От одной мысли, что с Волковым может что-то случится фатальное – становится тошно. Мне совсем не до шуток. На такие темы – никогда! А Вик, как ни в чем не бывало, смеется, гад бесстрашный. Тут же морщится, правда. Лишнее движение явно приносит дискомфорт и причиняет боль. Шипит и жмурится, приваливаясь к перилам и, меня за собой потянув, заставляя переступить со ступеньки на ступеньку. 
– Млять… 
– Сильно больно, да? 
– Ерунда. День-два, и буду огурцом. На мне все как на собаке заживает. 
– Я всегда знала, что ты кобель, – поддеваю беззлобно. 
– Ну, что за женщина? Меня жалеть надо. Целовать. А не обзываться, конфетка. 
– Пошли, давай, – тяну его в сторону дома, – лечь тебе надо, а не целоваться, Виктор. 
– Думаешь? 
– Гарантирую. 
– А я другое слышал. 
– У тебя фиговые навыки медика. Как тебя вообще в опера взяли? 
– Подожди, давай проясним. Ты не права. 
– Ха-ха. Идем, Вик, ну же! 
За руку тяну к двери. Он меня обратно к себе под бок. Упертый! 
– В детстве как? Разбитую коленку ребенку поцелуешь – все прошло. Может, попробуем? Правда, говорят, взрослым, чтобы помогло, надо не место удара целовать, а вот сюда, – на губы свои показывает, – верный способ, точно тебе говорю. 
– Ну, так это взрослым. А ты где тут взрослого видишь? Я лично только вечно дурачащегося ребенка тридцати трех годков! 
– И все-таки ты такая коза. Еще и несговорчивая. 
– Просто ты хреново убеждаешь. 
– Поцелуй – лучшее обезболивающее. 
– Ляпни еще, что секс – это панацея. 
– Заметь, это не я сейчас сказал, – расплывается в улыбке Вик. – Но ход твоих мыслей мне определенно по душе.