Курс на юг

Раздался хрустальный звон – дон Гальвес, желая привлечь внимание гостей, постучал вилкой по краю бокала. Камилла перестала играть, и тут же все заглушили сначала скрипы и шипение, а потом густой бронзовый гул. Звуки исходили от высоких часов в виде готической башенки с крестом на шпиле и резными фигурками католических святых по фронтону.
– Дзан-н-нг!.. Дзан-н-нг!..
– Кстати, о молодцах… – шепнул Сережа. – Сообщу Ачиве, что согласен на побег, только если она поможет вытащить моих людей.
– Дзан-н-нг!.. Дзан-н-нг!..
– А их много?
– Трое. Старшина Дырьев, еще минер, тоже наш, русский, и перуанец Хуанито. Они были со мной на миноноске. Остальные погибли.
– Дзан-н-нг!.. Дзан-н-нг!.. Дзан-н-нг!..
– С Рождеством, сеньоры!
Звон бокалов, шипучие пузырьки вскипают в хрустале, отсветы свечей играют в бледно-янтарном нектаре. За окном слитно рявкают крепостные орудия, отчего разом дребезжат стекла по всей крепости.
– Делай, как считаешь нужным, – прошипел Греве. – В миле от крепости, у поворота дороги, есть кривое дерево. Начиная с десяти пополуночи мы будем ждать вас возле него, там приметный холмик с глинобитной халупой. Короче, захочешь – не ошибешься, да и Кончи… Ачива твоя подскажет. А сейчас пошли праздновать, пока наш разлюбезный дон Гальвес чего-нибудь не заподозрил.
25 декабря 1879 г.
Перу. Гавань Кальяо
Полночь
– Дзин-н-нь!.. Дзин-н-нь!.. Дзин-н-нь!..
Карманный «Лонжин» отсчитал двенадцать ударов. В ответ с далекого берега громыхнул пушечный раскат, едва слышно задребезжали колокола собора. Кальяо встречал Рождество, даже морская блокада была не в состоянии этому помешать – и только боевые корабли на рейде стоят черные, молчаливые, без единого огонька. Новый адмирал запретил шумные празднования с пальбой и фейерверками, которые так любят горячие латиноамериканцы – категорически, под страхом военного суда.
Но к минному катеру лейтенанта Гальвеса, режущему длинными галсами внешний рейд, это не относилось. Суденышко носило гордое имя «Индепенденсия» в честь бездарно профуканного перуанцами броненосца. Это то ли четвертый, то ли пятый боевой выход. Остальные минные катера до сих пор на верфи, и вся тяжесть ночного патрулирования легла на лейтенанта Гальвеса и его команду из четырех человек – минера, механика с кочегаром да русского кондуктора, переведенного на кустарную торпедеру с «Тупака Амару».
– С Рождеством, сеньоры! Мигель, амиго, доставай свою флягу! По глотку можно, только не больше…
Кондуктора звали вообще-то Мишка, но перуанцы, с которыми ему приходилось служить, исказили имя на испанский манер. Впрочем, Мишка не жаловался.
– Так точно, вашбродь! Вот, не побрезгуйте, чистый полугар, из самой России вез…
Кондуктор лукавил, конечно. Пять ящиков казенного хлебного вина передали на «Тупак Амару» еще в Сан-Франциско, с американского парохода, вернувшегося из Владивостока. Повалишин настрого велел беречь ценный продукт до особых случаев, и Мишка не сомневался, что сейчас, в это самое время, в кают-компании и кубриках броненосного тарана сворачивают с горлышек сургучные пробки, украшенные казенными печатями. А уж чего ему самому стоило разжиться у буфетчика такой бутылочкой…
Сосуд пошел по кругу. Хлебное вино (положенные тридцать восемь оборотов!) лилось в глотки, привычные к рому, мескалю и дрянному виноградному писко.
– По глотку, амигос, только по глотку! Вот вернемся на берег, пейте сколько влезет!
И дернул же черт за язык веселого лейтенанта Гальвеса! Луч фонаря вырвался из темноты и уперся в торпедеру. Ударил винтовочный залп, и минер, едва успевший поднести к губам бутылку, молча кувыркнулся за борт. Фонтаном брызнули щепки от бортов, одна из них впилась лейтенанту в щеку.
– По местам! Тревога! Полный ход, право руля!
Надо отдать лейтенанту должное: сориентировался он мгновенно. У форштевня катера вырос бурун, Гальвес быстро закрутил маленькое штурвальное колесо, суденышко вильнуло влево, выходя из луча. За кормой в полукабельтове мелькнула неприятельская миноноска с уставленными вперед шестами, на которых висят латунные клепаные бочонки, от которых тянутся в кокпит гуттаперчевые провода. Лейтенант знал, что в каждом из них по тридцать фунтов пироксилина – достаточно, чтобы пробить борт броненосца или разнести в щепки крошечный катер.
 
– Мигель, к орудию!
Орудие – это слишком громко сказано. На «Индепенденсии» стоит картечница системы Норденфельда, пять винтовочных стволов, перезаряжаемых одним движением рычага. Такую операцию и проделал сейчас кондуктор – с хрустом рванул на себя железную загогулину, повернул картечницу на тумбе и нажал на спуск.
– Р-р-рах!
Пять стволов разом выплюнули свинец. В ответ из темноты посыпались пули, лучи снова скрестились на «Индепенденсии».
– Три катера, окружают! Хватай карабины, огонь!
А чилийская торпедера настигает, мины угрожающе покачиваются на шестах. Еще две, три сажени…
Пули летят с двух сторон – мимо, мимо, мимо! Не так-то легко попасть по прыгающему в волнах катеру, идущему двенадцатиузловым ходом.
– Не робеть, амигос! Чилийцы не рискнут пустить в ход мины, сами же на них и подорвутся!
– Р-р-рах!
Лязг перезарядки, матерная рулада – отнюдь не на языке Сервантеса.
– Р-р-рах!
– Р-р-рах!
Из темноты прилетели вопли страха и боли, фонарь погас. Кондуктор не промахнулся.
«Колоколо» резко прибавляет ход и чуть ли не тычется форштевнем в миноноску. Шест со смертоносными бочонками ныряет под корму. С катера несутся отрывистые команды. Гальвес бросает штурвал, подхватывает с палубы ящик. В глазах – ярость и смертельная решимость.
– И-иэх-х! Замах, ящик со ста фунтами черного пороха летит на бак торпедеры, которая, как поросенок к свиноматке, прилипла к корме «Индепенденсии».
– Берегитесь, амигос! Ложись!
Оскалившийся кондуктор разворачивает свою пушку и выпускает веер пуль вдоль палубы чилийской миноноски. Гальвес, пригнувшись, палит из револьвера, целя по ящику.
Сдвоенный грохот, столбы воды разбрасывают катера – чилийский офицер успел в самый последний момент замкнуть контакт, подающий ток на мостик накаливания взрывателя. «Колоколо» встает на нос, из кокпита в волны сыплются люди. «Индепенденсия», разорванная почти пополам, оседает в воду [24].
Кондуктора Мишку отбросило взрывной волной далеко от миноноски – в последний момент, когда кулак спрессованного до бетонной твердости воздуха ударил его в грудь, он успел увидеть, как разлетается кровавыми ошметками голова лейтенанта. И сразу – мрак, бешеный водоворот, вода, захлестывающая распяленный в судороге рот.
Спасательный пояс, набитый, на манер матросских коек, пробкой, вынес его на поверхность, и сразу вспыхнул и заплясал над головой луч прожектора, раздались частые хлопки малокалиберок и заполошный треск «Гатлингов» противоминного плутонга.
«Свои… – мелькнуло в гаснущем сознании. – Успели… подберут… спасут…»
И все вокруг – океан, изувеченные катера, мечущиеся по волнам лучи – проваливается в глухую черноту.
  
IX
 
26 декабря 1879 г.
Чили. Окрестности Вальпараисо
Предчувствия, возникшие во время визита Ачивы, не обманули Сережу: происходящее с ним чем дальше тем сильнее напоминало авантюрный роман, вроде тех, которыми он зачитывался еще гимназистом. Впрочем, вряд ли стоило винить племянницу коменданта в том, что окружавший их антураж напоминал готическое средневековье.
И уж точно прямо-таки кричал об этом узкий каменный тоннель, по которому они выбрались за крепостные стены.
Ачива пришла за ним в часа два пополуночи. Большим ключом отперла келью в противоположном конце коридора, выпуская Сережиных подчиненных. Ржавое железо заскрипело так, что Сережа мгновенно взмок от страха – казалось, звук этот слышен на другом конце крепости. Но похоже, сержант Лопес не только отвернулся этой ночью, но еще и заткнул для верности уши.