Курс на юг

Камилла наклонила серебряную, исходящую ароматным кофейным паром бульотку и наполнила чашки. За ланчем, сервированным в пассажирском салоне «Луизы-Марии», она предпочитала обходиться без услуг горничной. Лиззи только подала кофе со свежими, выпеченными на парижский манер круассанами, положила на угол стола газеты, полученные с голландского пакетбота, и удалилась.
Барон, сделав маленький глоток обжигающего, черного, как смола, напитка, развернул лондонскую «Таймс».
«…война в Афганистане, начавшаяся в ноябре 1878 года, принесла нам сплошные разочарования. Войска терпели поражения, и армии еле-еле удалось избежать полного разгрома. Это вызвало брожение среди некоторых индийских раджей, видевших в ослаблении Британии шанс для восстания. Вскоре начались беспорядки в Индии, спровоцированные выводом британских войск из Кандагара. Но это были лишь отголоски надвигающейся бури.
После того как Особый Туркестанский корпус генерала Гурко вторгся в вице-королевство со стороны Гиндукуша и Сулеймановых гор, в Индии вспыхнуло восстание, грозящее если не уничтожить вовсе наше господство в этой стране, то, во всяком случае, сильно его поколебать. При этом Британия оказалась крайне затруднена в части снабжения – как из-за развернутой Россией крейсерской войны, так и из-за потери Суэцкого канала. Последнее обернулось подлинной катастрофой, в особенности на фоне прочих неудач королевского флота. Но теперь, когда пушки смолкли и судьбы мира решаются не на морских просторах, а в кулуарах конференции в Триесте, мы вправе задать правительству вопрос: сколько еще будут продолжаться эти мятежи, равно губительные для престижа Британской империи и для ее экономики с финансами?..»
– Досадные неудачи! – презрительно фыркнул Греве. – Это так господа «просвещенные мореплаватели» называют потерю сначала Балтийской, потом Средиземноморской эскадр, а потом еще и унизительный щелчок по носу, которым их наградили янки в Чесапикском заливе? Да, на какие только словесные ухищрения не пустишься, чтобы хоть чуть-чуть смягчить тягостное впечатление от поражений…
Камилла пожала плечиком.
– Думаю, ты не вполне прав, мон шер ами. Кабинет Гладстона у власти меньше трех месяцев, и вину за все неудачи британская пресса валит на ушедшего в отставку Дизраэли и его министров. Автор этой статьи смотрит в будущее: без сильного флота Индию не удержать, и в Британии вовсю обсуждают новую кораблестроительную программу, которая позволила бы восполнить понесенные потери. Можешь не сомневаться, вскоре программа эта будет представлена в парламент, и я боюсь даже предположить, о каких суммах там пойдет речь…
Греве кивнул и покосился на жену с подозрением. Его супруга – поистине обворожительная женщина, да и в постели неподражаема, но… сколько раз его предупреждали избегать связей с чересчур умными и деятельными представительницами слабого пола? А ведь любой известной ему даме, попадающей под данное определение, его жена даст сто очков форы по части разума и кипучей энергии.
– …Но дело, конечно, совсем в другом, – продолжала Камилла, не замечая (или делая вид, что не замечает?), как вытянулась физиономия супруга. – Пока Гибралтар, Сингапур и подобные им приморские твердыни сидят, как пробки в бутылках, в самых важных для мировой торговли узостях, англичане могут чувствовать себя вполне уверенно. Что до броненосцев… – Тут она мило улыбнулась и сделала еще глоточек кофе. – Они могут наклепать их сколько угодно, верфей и заводов в Англии достаточно, да и мастеровые пока не все взяты во флот матросами. Впрочем, – Камилла сложила газету, – я уверена, что твои бывшие начальники хорошо это понимают.
Барон медленно кивнул.
– Ладно, что это мы о политике да о политике? – Она улыбнулась мужу и, шурша накрахмаленными юбками, поднялась со стула. – Я буду ждать в каюте, милый Шарль. Как только закончишь свои скучные дела, приходи. Надеюсь, мы до ужина найдем занятие поувлекательнее. – На этот раз улыбка была откровенно вызывающей.
И женщина выпорхнула за дверь, оставив легкий аромат корицы и жасмина.
 
Барон проводил жену взглядом, помотал головой, отгоняя соблазнительное видение того, что ждет его в каюте, и подошел к стоящему в углу салона бюро на гнутых ножках. Ключиком, привешенным к часовой цепочке, отпер ящик. Вытащил конверт из толстой темно-коричневой бумаги, извлек из него листок – и нахмурился. В верхнем углу на синеватой веленевой бумаге красовался лиловый штамп Морского министерства Российской империи.
«Привет и долгие годы жизни тебе, Гревочка, друг любезный! Вроде и двух месяцев не прошло с нашей прошлой встречи, а сколь много в них уместилось! Для начала прошу извинить меня за то, что не смог присутствовать на твоем бракосочетании. Назначение мое в Триест, в нашу делегацию на конференцию по Суэцкому каналу, в самый последний момент было отменено. Заодно сорвалась и поездка в Европу, которой я намеревался воспользоваться, чтобы посетить ваше с прелестной мадам Камиллой торжество. Что поделать, mon ami, служба, служба! Письмо это отсылаю не обычной почтой, а с оказией, позже ты поймешь почему…»
Добравшись до этих строк, барон Греве пожал плечами. Оказия означала дипломатическую корреспонденцию русского консула в королевстве Бельгия – пакет из темно-коричневой бумаги был доставлен ему на дом посольским курьером, что, наряду с казенной адмиралтейской печатью, подтверждало особый статус послания, весьма далекий от дружеской переписки. С тех пор барон не раз и не два перечитал послание Остелецкого, слишком уж важными и тревожащими были содержащиеся в нем известия.
«…все понимаю, друг мой: сладость медового месяца, новые знакомства, вхождение в высший свет, да еще сугубо деловые хлопоты – как же, целая пароходная компания, это тебе не дежурная вахта на “Крейсере”! Однако же, памятуя о службе государевой, которая, смею надеяться, и для тебя пока еще не пустой звук, принужден обратиться с просьбой. Ведомство, которое я в настоящий момент имею честь представлять, до крайности заинтересовано в том, чтобы ты изменил планы и предпринял вояж, и не куда-нибудь, а к берегам Южной Америки, к самым скалам Магелланова пролива, которыми мы с тобой и с товарищем нашим Сережкой Казанковым бредили еще в училище.
Кстати, о Казанкове… Он сейчас направляется в город Новый Йорк на борту корвета “Витязь”, где состоит в должности старшего офицера. Да ты, наверное, помнишь – его спускали на воду в день нашей встречи в Петербурге, и мы даже слышали учиненную по сему поводу салютацию. Это, скажу тебе, Гревочка, какая-то нерусская поспешность и поворотливость: всего полтора месяца прошло с момента, когда судно покинуло стапеля Балтийского завода, а его уже достроили и оснастили для первого плавания. Глядишь, и встретитесь с monsieur Казанковым; конечно, Южная и Северная Америки изрядно отстоят одна от другой, а все же это ближе, чем от твоего Остенде или наших столичных пенатов.
Касательно поручения, которым мое начальство намерено тебя обременить. По причинам, которые должны быть тебе понятны, я не могу изложить их в этом послании. Поступим так: в конце мая я буду во Франции, в Париже, там и встретимся. Я подробнейше тебе все объясню, а заодно отметим изменение твоего семейного положения, как подобает старым товарищам.
Счастливец ты, Гревочка: мне-то с моими невысокими чинами еще нескоро светит получить разрешение на брак; впрочем, пока я и намерения-то такого не имею. Что до нашего Сережи, то он, сдается мне, до сих пор хранит в сердце траур по ненаглядной своей Ninon, и даже недавняя военная кампания не принесла бедняге душевного спокойствия. Ну да Господь ему и судья, и утешение.
Засим прощаюсь и рассчитываю на скорую встречу. По прибытии в Париж потрудись остановиться в отеле “Le Meurice”. Говорят, гостиница эта весьма недурна. Я сам тебя там разыщу.
P. S. Кстати, о жизни семейной: советую, искренне советую, дружище, помозговать о том, как представить предстоящую поездку очаровательной madame Grève. Жены, они, брат ты мой, такие: неохотно отпускают мужей от себя, особенно сразу после свадьбы. Не хотелось бы, чтобы моя просьба обернулась для тебя семейными неурядицами…»