Новый век начался с понедельника

Анастасия Петровна всегда пыталась, скорее по детской привычке, что-нибудь урвать и от брата. Например, взять с его дачи хоть какой-нибудь, даже не нужный ей, урожай, который она вполне потом могла сгноить в собственных домашних закромах.
В такие моменты она, возможно даже невольно, действовала по всем известному принципу: с паршивой овцы – то бишь, с неверующего брата – хоть шерсти клок.
Поэтому она с удовольствием, например, обирала и обдирала спиленные ветки облепихи для набора крошечного, чисто символического, урожая.
Но особенно Анастасия страдала чревоугодием. В гостях, задарма, она могла съесть что угодно, даже вредное для своего хронически больного желудка: солёности и копчёности, пряности и различные консервы, сладкое и жирное, жареное и пережаренное, и даже принять алкоголь.
Так, буквально за два месяца до этого разговора, в один из майских выходных дней, Анастасия без приглашения посетила квартиру своего отсутствовавшего на даче брата.
Не успев войти в дом, она проследовала на кухню и сразу, без спроса схватила у племянника Кеши один из трёх его бутербродов с сыром и кетчупом, составлявших традиционный воскресный завтрак школьника. И только надкусив его, она спросила разрешения.
Естественно Иннокентий не стал возражать против потери, уже осквернённого грязными руками и поганым ртом бесцеремонной тётки-богомолки, бутерброда.
А после первых посещений Анастасией дачи брата в тот год, Ксения поведала мужу о её новых чревоугодных фокусах и алчном поведении.
Оказывается, Настасья Петровна к постоянному своему традиционному кусочничеству и ублажению своей плоти, теперь ещё добавила и новые «калинарные изыски».
Она, например, наливала компот в кофе и ела конфеты после чистки зубов.
На комментарий Ксении, что это есть осуждаемое церковью чревоугодие, апологетка церкви как всегда попыталась лицемерно вывернуться и оправдаться, но на этот раз весьма опрометчиво:
– «А это не чревоугодие, а… сладострастие!».
– «Так оно ведь тоже осуждается церковью! А у неё это не чревоугодие, а чревоблудие!» – вмешался в рассказ Ксении Платон.
Возмущённый, он практически тут же сочинил по этому поводу стихотворение про сестру:
 
 
«Чревоблудница»
 
 
 
Сестра моя – чревоблудница!
 
Недавно в гости к нам пришла,
 
И как прожорливая птица
 
Прям из-под носа унесла:
 
 
 
И бутерброд с кусочком сыра
 
Руками грязными взяла.
 
Чтоб не отняли – надкусила.
 
Потом всех взглядом обвила.
 
 
 
«Мне можно?» – тихо нас спросила,
 
Потупя вороватый взгляд.
 
«Так ты ж его уж надкусила!
 
Кому он нужен? На кой ляд?!».
 
 
 
Ты племяша вот обделила,
 
И съела третий бутерброд.
 
А разрешенья не спросила.
 
С порога, молча, сразу в рот.
 
 
 
Он есть его теперь не будет,
 
Как осквернённую еду.
 
Манеры тётки не забудет,
 
Какую та несёт беду.
 
 
 
Ты лицемерными делами
 
Нас с богом оскорбила в том,
 
Что ела «грязными руками»,
 
Без спросу и «поганым ртом»!
 
 
Тогда же, за разговором с женой, Платон вспомнил, как давно, во время показа Ксенией оставшихся от умершей матери вещей, Анастасия вся аж встрепенулась, глаза её до этого пребывавшие в печальной задумчивости вдруг заблестели, а томная поволока вмиг слетела с них.
 
Теперь казалось, что в них пляшут огоньки электронного калькулятора, молниеносно подсчитывающего возможную выгоду. Чуть ехидно-снисходительная улыбочка, коснувшаяся её губ, говорила о начавшемся внутри её головы процессе подведения логической и церковно-нравственной базы под ещё предстоящую, ещё не высказанную, ещё только зреющую и формирующуюся в сознании, алчную просьбу.
Алчность Анастасии Петровны Олыпиной (Кочет) всегда прикрывалась лицемерием и ханжеством, якобы, глубоко верующего человека. Все свои материальные притязания она с демагогической лёгкостью объясняла своей духовностью и промыслом божьим.
Словно бог выбрал лишь её одну для удовлетворения своих каждодневных неиссякаемых потребностей.
– «Да! Хорошо устроилась моя сестрица!» – прокомментировал Платон.
– «Чтобы она ни сделала, чтобы не сжулила или не выпросила – всё объяснит или оправдает божьей волей!» – продолжил он.
– «Да, ей палец в рот не клади! Оказывается, я её ещё плохо ранее знала. Но сейчас она мне раскрылась во всей красе!» – подытожила Ксения.
– «Как говорится, послал бог сестрицу! А ведь раньше она была нормальной! А потом всё: заболела…, свихнулась…, и уверовала!».
– «С верующими это часто бывает!» – согласилась с мужем Ксения.
– «Мне с моими верующими родственниками просто беда! Что Анастасия, что Григорий, и даже Василий! Все со странностями!» – сокрушался Платон.
– «Меня даже мой любимый младший племянник недавно удивил! Когда я спросил его мнение о своих пробах пера в прозе, он мне так ответил, что я сразу почувствовал тяжесть в своей нижней челюсти!» – вновь поделился он с женой своей обидой.
– «А Григорий?! Это вообще чёрная дыра!» – снова простонал Платон. Его самый старший племянник, сын старшей единокровной сестры Эльвины, был всего на три года младше Платона. Волею судеб, и к сожалению близких родственников, Григорий Марленович Комков вырос человеком совершенно безответственным. Ему ничего не стоило самому наобещать кому-либо в три короба, но ничего не сделать. Его многолетняя работа на станке и с металлом, которым можно было говорить что угодно, отучила его от цивилизованного общения с людьми. А эгоистическое детство ещё больше усугубило процесс его отчуждения от людей.
Так что если у более-менее нормальных людей обещанного ждали три года, то в случае с Григорием его можно было ждать очень долго, а то и не дождаться вовсе.
Во всяком случае, Платон не мог вспомнить ни одного случая, противоречащего этому его выводу.
По этому поводу он обычно говорил:
– «Григорий наобещает три… комка, а потом глядишь, а они уже укатились куда-то в неизвестном направлении, и так далеко, что их потом и не найдёшь вовсе!».
В связи со всеми этими невольными переживаниями, особенно связанными с поведением сестры, Платон не выдержал и позже сочинил про Анастасию ещё одно стихотворение:
 
 
«Сестре-хапуге»
 
 
 
Ты завалила всю квартиру
 
Вещами умерших людей.
 
Вот отнимают твою силу,
 
Как ты о духе не радей.
 
 
 
И истощают год за годом
 
Твои худые телеса.
 
Ты лицемеришь пред народом,
 
И слышишь чьи-то голоса.
 
 
 
Ты божьим промыслом готова
 
Хапужью сущность объяснить.
 
Но в тоже время не готова
 
Простую истину постичь.
 
 
 
Хочу своей сестре-хапуге
 
Я дать бесплатно, в тот же час,
 
Чтоб ей не мучиться в потуге,
 
Совет, что делать ей сейчас.
 
 
 
Погрязла ты в своём недуге.
 
Погрязла ты в своём дерме.
 
Хочу совет я дать хапуге:
 
Не хапай больше в кутерьме.
 
 
 
Сестра, по жизни богомолка,
 
Ты хапать не надорвалась?
 
От этого не будет толка…
 
Пока на строчки нарвалась.