Новый век начался с понедельника

Однако на деле всё было не так просто. Оказывается ещё до прихода Платона, внутри этого коллектива медленно и верно зрел конфликт между Инной и остальными сотрудниками.
Первые, слабозаметные признаки этого начали тускло проявляться ещё со дня рождения Инны, а затем и других.
Во время таких мероприятий Платона больше всего поражали довольно дорогие ежегодные подарки, которые в советское время дарили работникам только на большие юбилеи или при уходе на пенсию.
Очевидно, изменились времена, нравы и возможности.
Но изменились не только они, а и культура поведения и общения, приняв в себя больше пошлости и развязности.
Именно почувствовав это во время празднования дня рождения Инны, Платон, чтобы несколько разрядить обстановку был вынужден выйти из-за стола, якобы, по нужде.
Этим он предоставил возможность Инне, задавшей уже изрядно выпившим коллегам вопрос о вышедшем на минутку из комнаты Платоне, перевести разговор на его персону:
– «И почему ему всегда удаётся уговорить женщин? По всем вопросам! Почему он пользуется неизменным успехом у них?».
Марфа, совершенно без задней мысли, желая показать свою мудрость и осведомлённость, непринуждённо ответила:
– «А потому, что у него есть волшебная палочка!».
– «А! попиралочка!» – уточнила всегда догадливая Инна, переводя разговор во фривольную плоскость.
– «Щаз!» – почему-то раздражённо отреагировала Марфа.
Тут же эту половую тему подхватил Иван Гаврилович, предложив соответствующий давно затёртый тост.
Поддатая Марфа, в ответ на этот похабный призыв уже сильно захмелевшего Гудина: «Выпьем за счастье тех ворот, откуда вышел весь народ!», не злобно, но с ехидцей, спросила, невольно повторяясь:
– «Гаврилыч! А ты сам-то, из каких ворот вышел? Какое всё-таки твоё гинекологическое дерево?».
Уже вернувшийся на место Платон, удивившийся повтору, тут же органично подключился к общей теме:
– «Марф! Память у тебя прям девичья! Как у той, которая после дефлорации спросила: «Я девушка?».
Марфа задумалась непонятно на что, тут же не стесняясь вопрошая:
– «А что такое дефлорация?».
Платон, теперь уже смеясь, разъяснил старухе:
– «Ну, это, когда девственности лишают!».
Понятливая Марфа тут же поправила слишком заумного коллегу:
– «Ну, да! Это когда целку ломают!».
Платону, опешившему от такой её откровенной бесцеремонности, осталось только поддакнуть Марфе.
Вообще говоря, Марфа Ивановна, в той или иной мере, никого по работе не любила и не уважала. И было, за что. И каждого – за своё.
Поэтому общение с Платоном, их совместное зубоскаление, было для неё своего рода психотерапией.
Одно время у Марфы и с Платоном тоже сложились сложные, натянутые отношения.
Видя в нём конкурента, опасаясь его, она невольно ревновала коллегу к безусловным успехам в работе, к быстро заработанному авторитету среди сотрудников и посетителей, была недовольна его советами и, в конце концов, сорвалась на нудное его подкалывание, граничащее с простым хамством.
Когда Платону надоели Марфины наскоки, он возвёл своё отношение к ней в матерную степень.
Не ожидая такого от, как она считала, паршивого интеллигентишки, Марфа поначалу даже потеряла дар речи, а потом уже и вовсе прослезилась от обиды. Старуха поплакала над своим разбитым хамством, но постепенно успокоилась, затихнув, как мышка, спрятавшись в свою психологическую норку.
Это, в итоге, надолго выбило Марфу Ивановну из седла её любимого, старого, матерщинного конька.
Как-то раз Гудин в присутствии Платона поругался с Марфой.
Он орал на неё, при этом невольно тужился, став красным, как рак.
Язвительная Марфа, тут же стараясь остудить оппонента, просто ошарашила его:
– «Ты чего это воздух испортил? Старый пердун!».
Вмешавшийся в разговор Платон вместо сглаживания конфликта невольно подлил масла в огонь, неожиданно для себя прокомментировав:
– «А это он свой адреналин выпустил со злости!».
Обиженный и опозоренный Гаврилыч срочно был вынужден выбежать покурить.
 
К счастью для Платона, да и для всех сотрудников, других куряк в их коллективе не было.
После дней рождения Гудина и Тороповой в празднованиях наступал перерыв аж до декабря – до дня рождения Алексея.
В конце этого лета неожиданно в больницу попала Ксения.
Ей сделали срочную операцию по поводу женских болезней.
Причины этого были исключительно возрастные и ни как не связывались с Платоном. Воспользовавшись пребыванием в больнице, Ксения заодно сознательно и навсегда лишила себя способности беременеть, тем самым, получив возможность больше не думать о предохранении.
Этот тривиальный вопрос постоянно осложняет отношения между женщинами и мужчинами, кроме всего прочего, вызывая необходимость всё время высчитывать, выкраивать, подстраиваться, сдерживаться, переживать.
Однако, как не редко бывает, полученная полная свобода действий в сексуальных отношениях с мужем, поначалу никак не сказалась на их количестве и качестве. По-прежнему в этих отношениях ещё некоторое время действовали стереотип поведения и сила привычки.
Ксения невольно вспомнила своих старших сестёр Варвару и Клавдию, поочерёдно бывших возлюбленными Платона.
Они не могли в своё время так свободно вести себя с ним, за что во времена своего девичества Варвара и поплатилась своей первой, ранней и незапланированной беременностью.
Периодические рассказы сестёр о качествах Платона надолго и надёжно засели в мозгу их младшей сестрёнки, уже с детских лет мечтавшей о нём, и настойчиво, годами, шедшей к своей заветной цели.
Таким образом, получалось, что её сёстры, Варвара и Клавдия, в своё время оказались для Ксении надёжными пробир-дамами.
Поначалу, не на шутку испугавшийся Платон, ощутив отсутствие жены, впервые понял, что явно любит и жалеет её.
Он часто навещал Ксению в Боткинской больнице, надёжно обеспечивая семейные тылы – необходимый уход и воспитание двенадцатилетнего сына Иннокентия.
Особенно проявившаяся в эти дни нежность и заботливость по отношению к Ксении трансформировалось у него в стихотворение о любимых глазах жены:
 
 
Да они всегда, везде со мною.
 
В них могу взглянуть я сотни раз.
 
Дорожу возможностью такою:
 
Видеть блеск родных, любимых глаз.
 
 
 
Не глаза мы любим, любим очи.
 
Ценим же открытые глаза.
 
Мы о них мечтаем дни и ночи.
 
Бережём их в жизни лишь… раза.
 
 
 
Любим мы, когда из глаз струится ласка.
 
А стеклянный взгляд, прикрыв рукой,
 
Мы не любим – это только маска.
 
Ближе нам лишь облик дорогой.
 
 
 
И скажу, в порядке заключения.
 
И скажу, пожалуй, без прикрас:
 
Вы всегда, везде, и без сомнения
 
Берегите блеск родных Вам глаз!
 
 
Вскоре Ксения вернулась домой и быстро окунулась в обычный жизненный ритм. На этот раз беда прошла стороной. Однако ненадолго.
Осенью на Платона обрушились совершенно новые, неожиданно страшные заботы и проблемы. И принёс их ему его четвёртый ребёнок, первый от официального брака с Элеонорой, третий из сыновей – Даниил.
До этого бывшая жена несколько лет не давала их общему сыну общаться с отцом. И это пришлось на самый трудный период в формировании личности и гражданственности молодого человека – отрочество и юношество.
Но теперь его сын Даниил, недаром в детстве звавшийся «папин хвостик», став относительно взрослым – двадцатилетним парнем, соответственно ершистым, непреклонным, напористым максималистом, берущим для себя всё от родителей и общества, эдаким молодым волчонком, – требовал к себе повышенного внимания. Особенно сейчас, в связи со случившейся с ним бедой.