Число зверя (сборник)

— Хорошо, если это для тебя так важно. И за кого ты хочешь?
— За нынешнего президента. Я устала и не хочу больше никаких кардинальных перемен. Мне очень не хотелось, чтобы к власти опять пришли коммунисты. У них было восемьдесят лет на эксперименты. За это время погибло такое количество моих родственников, что меня охватывает тихий ужас. Я не хочу бежать из своей страны.
— Как скажешь.
— Заодно купишь мне газеты.
— Не слишком ли много заданий для одного смертного?
— Иди быстрей и прекрати измываться над больной женщиной, — махнула рукой Марина.
— Понял, будет сделано, — шутливо козырнул Анатолий. — Никуда больше не уходи, я сейчас. Можешь пока почитать “Записки у изголовья”. Это моя любимая книга. Дневник придворной дамы, памятник японской литературы одиннадцатого века. Я специально оставил ее у тебя на тумбочке. Смотри, не вставай. — Он погрозил Марине пальцем. — Остаешься за старшего. Никого не впускай и никого не выпускай.
— Не выпускать? Но здесь же никого, кроме меня не остается.
— Вот об этом я и говорю. Я мигом. Не забудь через двадцать минут принять лекарство. Все, я поехал.
  
***
 
— Вас, — охранник протянул радиотелефон Маркову.
— Мои ребята нашли, кто мне звонил, — раздался в трубке голос Владимира Ильича, марковской “крыши”.
— Ну и кто? — Поинтересовался Валентин Александрович
— Моя бывшая супружка со своей подругой.
— Да? Кошмар.
— Кое‑что говорит за то, что ты знал об этом задолго до меня.
— Не может такого быть.
— Многие еще интересуются, почему у нас перед выборами бабы мрут на улицах как мухи.
— Вы же сами…
— Нет, это ты, зараза, подкинул мне эту версию, — рявкнул в трубку Владимир Ильич.
— Что вы так волнуетесь, я же хотел как лучше. Кстати, вы не могли бы звякнуть кой–кому из своих друзей, а то вокруг моей конторы какие‑то следователи из прокуратуры начали крутиться. Пусть шуганут их отсюда как следует. Сами понимаете, если они за что‑нибудь уцепятся, куда ниточка может привести.
— Урод, да ты знаешь, что с тобой за это сделают…
— Сэр, не говорите ничего, о чем все мы можем пожалеть. Давайте жить дружно, ведь завтра предстоит очередная выплата. Разве стоит даже сотня уличных девок таких бабок?
— Думаешь, мне после того, что ты мне сказал, нужны твои деньги?
— А вы думаете, что мне нужны?
— Скотина! — На другом конце провода бросили трубку.
Марков выключил радиотелефон, сунул его своему помощнику и сказал:
— Если он сегодня еще будет звонить, скажешь, что не знаешь, где я. Нет, лучше скажешь, что пошел по блядям. Пусть побесится немножко. Возможно завтра, когда на выборах пролетят его кореша, ему уже будет не до меня.
  
***
 
“Покидая на рассвете возлюбленную, мужчина не должен слишком заботиться о своем наряде. Не беда, если он небрежно завяжет шнурок от шапки, если прическа и одежда у него будут в беспорядке, пусть даже кафтан сидит на нем косо и криво, — кто в такой час увидит его и осудит?
Когда ранним утром наступает пора расставанья, мужчина должен вести себя красиво. Полный сожаленья, он медлит подняться с любовного ложа.
Дама торопит его уйти:
“Уже белый день. Ах–ах, нас увидят!”
Мужчина тяжело вздыхает. О, как бы он был счастлив, если б утро никогда не пришло! Сидя на постели, он не спешит натянуть на себя шаровары, но склонившись к своей подруге, шепчет ей на ушко то, что не успел сказать ночью. Как будто у него ничего другого и в мыслях нет, а смотришь, тем временем он незаметно завязал на себе пояс.
Потом он приподнимает верхнюю часть решетчатого окна и вместе со своей подругой идет к двухстворчатой двери.
“Как томительно будет тянуться день!” — говорит он даме и тихо выскальзывает из дома, а она провожает его долгим взглядом, но даже самый миг разлуки остается у нее в сердце как чудесное воспоминание.
(А ведь случается, иной любовник вскакивает утром как ужаленный. Поднимая шумную возню, суетливо стягивает поясом шаровары, закатывает рукава кафтана или “охотничьей одежды”, с громким шуршанием прячет что‑то за пазухой, тщательно завязывает на себе верхнюю опояску. Стоя на коленях, надежно крепит шнурок своей шапки–эбоси, шарит, ползая на четвереньках, в поисках того, что разбросал накануне:
 
“Вчера я будто положил возле изголовья листки бумаги и веер?”
В потемках ничего не найти.
“Да где же это, где же это?” — лазит он по всем углам. С грохотом падают вещи. Наконец нашел! Начинает шумно обмахиваться веером, стопку бумаги сует за пазуху и бросает на прощание только:
“Ну, я пошел!”)
  
***
 
В прихожей хлопнула входная дверь. Марина отложила в сторону книгу Сэй–Сёнагон “Записки у изголовья” и улыбнулась. В дверях гостиной стоял нагруженный свертками Анатолий. В одной руке он держал букет свежих роз, под мышкой — пачку газет.
— Я не очень долго? Подожди, я поставлю цветы в вазу. Боялся, что они, на такой жаре, завянут в машине.
Через минуту Анатолий появился уже разгруженный и с вазой, в которой стоял букет красных роз. Поставив их на тумбочку, рядом с другими цветами, он протянул Марине толстую пачку газет:
— Я не знал, какие ты читаешь, поэтому купил все, что были в киоске.
— Спасибо. Ты проголосовал?
— Все, как ты сказала. — Тут он увидел лежащую на постели у Марины книгу. — Ну как тебе “Записки у изголовья”?
— Божественно! Ничего более приятного из “женской прозы” я не читала. Почему этого у нас не было в школьной или институтской в программе?
— Ты что! В записках Сэй–Сёнагон слишком много новелл, которые так или иначе связаны с амурными и чувственными переживаниям. Любой чиновник тут же связывал это с чуждым советскому человеку капиталистическим сексом. Его, как ты знаешь, в Советском Союзе не было. У нас было только вынужденное воспроизведение тупой рабочей скотины. А зачем рабам подобные “японские феодальные изыски”, им надо “Краткий курс ВКП(б)”, “Поднятая целина” и советские детективы, в которых черным по белому было написано, что любое преступление против партии или пропагандируемой ею морали — уголовно наказуемо.
— А я люблю детективы, — сказала Марина и хитро улыбнулась. Она явно пыталась подначить и завести Анатолия. Федоровой понравилось, как он азартно говорил по поводу еще несколько часов назад неизвестной ей книги.
— А, ладно, — махнул рукой он, раскусив Маринину хитрость, — о чем это мы с тобой говорим. Давай, лучше, я приготовлю тебе что‑нибудь вкусненькое. Я накупил целую кучу различных деликатесов. Что ты хочешь?
— Ничего не надо. Кофе, если можно.
— Я мигом, не скучай, — и Анатолий вновь скрылся на кухне.
Марина взяла пачку газет и открыла первую. Просмотрев ее, она ничего не нашла. Федорова взглянула на число. Газета была вчерашняя. В следующей тоже ничего не было. Лишь в четвертом издании Марина обнаружила на последней странице кричащий заголовок “Ужас на улицах города”.
В гостиную с подносом вошел Анатолий и сел возле постели.
— Еще одно убийство женщины, — сказала ему Марина.
— Да, что ты говоришь. Давай отложи газету и, прежде чем выпьешь кофе, быстренько съешь бульон с фрикадельками.
— Да я не хочу, — Марина положила на постель газету и, тяжело вздохнув, неохотно взяла из рук Анатолия бульонную чашку.
— Ладно, ты ешь, а я пока залезу под душ. Я весь взмок, пока нашел избирательный участок. Никогда прежде там не был. Хорошо, что взял паспорт.
Анатолий вышел.
Марина быстро расправилась с бульоном, поставила пустую чашку на поднос и вновь взялась за газету.
Когда Анатолий вышел из ванной, Марина спала. Газеты были рассыпаны по постели, одна из них лежала на полу. Анатолий собрал их, положил на журнальный столик и дотронулся до лба больной. Температура у нее заметно спала. Лекарство подействовало. Анатолий хотел было уйти, но Марина открыла глаза и попросила: