Число зверя (сборник)

Андрей Васильевич просунул голову в приоткрытую дверь кабинета посла:
— Разрешите, Виктор Иванович? Я по срочному делу.
— Заходите. — Посол хмуро взглянул на Андрея Васильевича. — Битый час, как сижу над телеграммами. Вроде грамотные все люди, а пишут кое-как, ленятся. Да и вы меня сегодня тоже не порадовали. Вот, пожалуйста, ну что это такое вы написали: «Командир Файзулла происходит из низших слоев бедной сельской интеллигенции…» Это в афганской деревне-то интеллигенция? Вы бы еще написали — «из самых нищих слоев». — Виктор Иванович повеселел от собственной шутки. — Ладно, бывает, не расстраивайтесь. Что там у вас?
Андрей Васильевич протянул конверт.
— Это мне только что Мартин из Красного Креста дал, всего лишь на один день, с настоятельной просьбой завтра ему вернуть. Я вам уже говорил, что ему удалось выйти на пленного таджика — Шарифов по фамилии, — который сидит под Пешаваром в лагере Исламского общества Афганистана. Мартин уговорил моджахедов разрешить ему послать письмо родным.
Посол, взглянув на письмо, набрал номер телефона.
— Анвар Назарович, будьте добры, загляните.
Когда Анвар пришел, посол отдал ему письмо и попросил:
— Здесь на таджикском написано, переведите-ка нам.
Анвар положил письмо перед собой и, сосредоточенно нахмурив брови, стал читать его про себя.
— Что в письме-то? — не сдержал нетерпения посол.
— Сейчас, Виктор Иванович, почерк не очень разборчивый. Значит, так. Он передает привет всем родным и близким, понятное дело. У него все-де хорошо, здоров. Говорит, что стал настоящим мусульманином… афганцы относятся к нему, как к своему. А вот и главное — на родину он не вернется. Боится, видите ли, что его дома арестуют… КГБ дальше ругает… о советской власти нехорошо отзывается. Вот, собственно, и все. Странное какое-то письмо.
— Чего в нем особенного-то, Анвар? Ясное дело, что афганцы его, как водится, крепко обработали. «Хочу ислам, хочу джихад, не хочу обратно туда, где учат, что человек произошел от обезьяны». Старая погудка, как говорил еще Владимир Ильич Ленин. Мы такие заявления не в первый раз слышим, да по-другому они ему и написать бы не разрешили.
— Все верно, Андрей, однако письмо действительно чудное. Вот, смотри, в нем в двух местах вместо «рахмат», то есть «спасибо», сказано «ташаккур». Наши таджики так не говорят, а афганские — да! Или вот тебе еще пример, и вот… — Анвар ткнул пальцем в письмо. — Это все не по-нашему написано.
— Может быть, он, пока у них сидел, на их лад переучился говорить?
— Возможно, но не до такой же степени. У нас, в советском, так сказать, таджикском, полно русских слов и корней, а у него нет ни одного. Вот что странно-то.
Не найдя что на это ответить, Андрей Васильевич вздохнул и протянул руку к конверту, лежавшему на столе.
— Как бы то ни было, завтра мне это письмо надо отдать. Копию себе, конечно, снимем и в Москву пошлем, а письмо вложим в этот самый конвертик и отдадим Мартину. Он его доставит по назначению, как положено. — Андрей Васильевич повертел в руках захватанный белый конверт, взглянул на него и вздрогнул. — Это еще что такое?
— Что вы там усмотрели, Андрей? — поинтересовался посол. — Новую почтовую марку правительства афганских моджахедов?
— Посмотрите сами. Я своим глазам не верю. — От волнения Андрей Васильевич ткнул конверт почти в нос послу.
Неотрывно глядя на конверт, Виктор Иванович зашарил рукой по столу в поисках очков.
— Ну что тут? Адрес по-русски написан? Ничего особенного я в этом… — Посол, не закончив фразы, приоткрыл рот от изумления. — Вот это да! «Афганский враг рядом!» Вот же, между адресом и фамилией получателя написано: «Афганский враг рядом»! Что это значит — сигнал нам? Точно, что же еще! Вы, Анвар Назарович, правы — Шарифов не просто под диктовку, а из-под палки писал. Молодец! И как он не побоялся привлечь наше внимание таким образом?! Враг, понимаете, афганский враг! Теперь все ясно. — Посол задумался. — Вот что, Андрей Васильевич, напишите телеграмму. Коротко и толково изложите суть дела. Добавьте следующее — если Центр не возражает, то предложим моджахедам обменять Шарифова на их пленных, которые сидят в тюрьме в Кабуле и в других местах. Мы ведь такой вариант уже неоднократно обсуждали. Если наши дадут добро, то я насяду на пакистанцев. Попрошусь на прием к министру иностранных дел, поговорю с ним о пленных, и, как только он заведет свою любимую песню, что их, мол, в Пакистане никогда не было и нет, я ему — р-раз! — и выдам: «Ошибаетесь, ваше превосходительство, еще как есть-то!» Он у меня повертится! Вы же, друзья, обкатайте эту идею с афганцами, причем в нажимном плане. Еще надо будет хорошенько пошуметь в дипкорпусе, чтобы они на нас поработали, особенно наши нынешние друзья американцы. У них-то влияния на пакистанцев побольше, чем у нас, вот пусть и порадеют за свои любимые принципы гуманизма и права человека. Все понятно? Тогда расходимся.
 
* * *
Андрей Васильевич устало опустился в кресло в зале гостиницы «Холидей Инн», где должна была состояться церемония передачи Шарифова. Позади остались три изнурительных недели, наполненных бесконечными звонками и телеграммами в Москву и обратно, добрым десятком встреч с моджахедами. Москва сразу дала согласие, но моджахеды и слышать не хотели ни о каком обмене. Потом передумали и потребовали сразу пятьдесят своих пленных за одного нашего. Тогда уперся Кабул — слишком много, дескать, запросили. Долго торговались, пока не сошлись на двадцати пяти. Тут-то и началось — этого моджахеда ни в кабульской, ни в какой другой тюрьме нет, о другом — вообще никаких сведений, а третьего выпустить никак нельзя, потому что он бандит отпетый и требуется его обязательно в расход пустить. Теперь-то, слава Богу, все позади, осталось только сегодня последнее унижение вытерпеть.
В зале замерцали вспышки фотокамер. Переваливаясь с ноги на ногу, вошел грузный пожилой пакистанец — секретарь МИДа Икрам Захид. За ним, бдительно стреляя глазами по сторонам, шествовала группа бородатых молодцов-моджахедов, щеголевато одетых в новенькие маскировочные куртки и высокие горные ботинки. Среди них маячила тщедушная фигурка представителя Раббани, который поддерживал за локти Шарифова и его отца, приехавшего за ним в Исламабад. Дойдя до микрофона, шествие организованно развернулось, сбилось в кучку и постояло так некоторое время, дав репортерам возможность всласть пофотографировать.
Икрам Захид, как и ожидал Андрей Васильевич, не стал скромничать и битых полчаса расхваливал руководство Пакистана и лично господина премьер-министра за их вклад в освобождение советского пленного. При этом, правда, он тактично не заострял внимания на том досадном факте, что Шарифов целый год просидел именно в Пакистане.
Андрей Васильевич неприязненно разглядывал Икрама, который, закончив говорить, встал в сторонке и чинно сложил руки на толстом брюхе. Ему вспомнилось, как во время своей недавней поездки в Союз, попав на экскурсию в монастырь в Загорске и не подозревая, что сопровождавший его русский понимает урду, Захид вместе со своим помощником издевался над ликами русских святых, объясняя их изможденный вид болезненным пристрастием к водке.
Следующим слово взял Ахмад Саид, один из главных исламских вождей страны, который заговорил так, будто читал пятничную проповедь в соборной мечети. Возводя очи, задирая руки и козлиную бороду к потолку, Ахмад страстно, временами срываясь на крик, убеждал собравшихся, что победа над нечистыми русскими завоевателями в Афганистане объединяет в едином порыве к джихаду мусульман всего мира.
Едва удерживаясь от смеха, Андрей Васильевич толкнул локтем Анвара.
— Погоди, сейчас старый хрыч чего-нибудь отмочит.
— Да уж, у него не заржавеет, — кивнул Анвар.
Ахмад и впрямь не подкачал. Обведя публику мутным от религиозного пыла взором, он закончил свою речь словами:
— Верьте мне — недалек тот день, когда зеленое знамя ислама, знамя нашего пророка — да пребудет его душа в мире — вознесется над стенами мирового оплота безбожия, над русским Кремлем!